- Ты понимаешь, что это значит? – все так же тихо сказал Моджеевский.

Панкратов понимающе кивнул и замер, потому что осознание услышанного явно пока еще распространяло яд по его нервной системе, не до конца ее поразив. Потом он чуть заметно вздрогнул и тоже почти шепотом выдал:

- Но откуда она... черт... Матвеич... мне его Лилькин батя когда-то подкинул... Может быть...

Роман ничего не ответил и быстро глянул на Малича, словно бы оценивая вероятность того, что его предположение глупо.

- Нескучно живете, мужики, - со смехом отозвался на его немой вопрос тесть. – А самое удивительное, насколько любой бред может оказаться единственной правдой. Так что же ты, Роман Романыч, все-таки делать собираешься?

Моджеевский мотнул седой башкой и перевел взгляд на Панкратова. Тот, выпучив глаза, хватал ртом воздух, будто кто-то шандарахнул его под ребра. И все, на что хватало бедного перепуганного банкира, это выдыхать между вдохами:

- Ромка, мне нельзя назад... меня посадят... меня там посадят, Ром... я ж ее, суку, грохну...  как она меня, а...

- Заткнись, - мрачно ответил Моджеевский и поднялся со стула. Пошарил по карманам пиджака и выудил на свет божий телефон. Что делать он знал. Для этого и нужен-то был только один звонок.

Садилось золотисто-янтарное октябрьское солнце

На огромном экране в половину стены, который как-то телевизором называть неловко, мелькали рожицы Лефу и Гастона, распевавших оду последнему. Юлька на диване напротив болтала ногой и подпевала под нос – «Красавицу и чудовище» она знала наизусть. Но это было на самом деле отвлекающим маневром. В действительности все внимание младшей сестры Малич было приковано к большому окну, за которым садилось золотисто-янтарное октябрьское солнце и бродила Стефания Яновна, покачивавшая на руках сонную Лизку, изматывавшую и их, и себя вот уже которые сутки подряд. Сейчас она забрала ребенка у Жени и отправилась с ней «на воздух» - в смысле, в садик, раскинувшийся вокруг дачного замка его величества императора всея Солнечногорска Романа Романовича. Сюда они свалили из города еще утром в надежде, что здесь Елизавете свет-Романовне будет полегче переносить тяготы прорезывания первых зубов – может быть, дорога, смена обстановки и пребывание на воздухе ее утомят настолько, что она заснет. Температуры у Лизки уже не наблюдалось, но она с остервенением грызла все, что попадалось ей под руку. Сейчас это был, кажется, Стешин палец, которым та попыталась поправить ее берет.

- Нет, ну это, блин, странно! – не выдержала наконец Юлька, чем разбудила прикорнувшую здесь же, на диване, Женьку. 

- Что? – встрепенулась та, силясь то ли прогнать дрему, то ли удержать приятные сновидения. – Ты о чем?

- Я про эту папину. Странно. Посмотри, - она кивнула подбородком на окно.