Понятия не имею! Словно помрачение нашло. Но теперь-то я в своем уме, птичка. В своем! И раз уж меня уволили за то, что я чуть тебя не поимел, то будет честно, если я закончу дело, как ты думаешь? — кричал он, плюясь слюной. — Отвечай!

Я не отвечала, пытаясь сфокусировать взгляд на его отвратительном дряблом лице. Меня переполняла ненависть. Злость такой силы, что, казалось, подобное чувство вообще не может уместиться в человеческом разуме.

Я никогда и никого не ненавидела так.

— И не подумаю, — выплюнула я и, воспользовавшись тем, что он отпустил мою руку, со всего размаху ударила его по лицу ладонью.

На рыхлой коже остались четыре кровавых следа от моих ногтей.

Рука зудела, а мне хотелось ее помыть, потому что на пальцах алела его кровь.

Вилберн взвыл как дикий зверь.

Полагаю, тут-то мне и должен был прийти конец. Но меня почему-то это уже не заботило.

В голове вдруг мелькнуло: я уже потеряла все, и больше не страшно потерять что-то еще.

— Мерзкая тварь! — сплюнул дворецкий на пол, прижав раненую щеку, а в следующий миг схватил меня и кинул на мою же постель. — Сперва я закончу то, что начал еще в замке, а затем отведу тебя к себе и привяжу в подвале, как собаку.

Будешь носить мне еду и вылизывать обувь, как и положено шлюхам.

— Почему я шлюха? — спросила негромко, раскинув руки по кровати и не понимая, чем заслужила такое обращение. Мне было просто интересно, но Вилберн, казалось, не слышал меня. Он торопливо развязывал тесемки на штанах и уже не обращал никакого внимания на мое бормотание.

А я слушала, как клокочет собственное сердце в груди, как пульсирует грудная клетка и становится жарко. Словно во мне бурлил злой вулкан.

Как только дворецкий стянул, наконец, свои грязные портки, я выплюнула ему в лицо со всей яростью, которая копилась у меня внутри, требуя выхода:

— Чтоб ты сдох, Вилберн Хушт.

И замерла, не шевелясь.

Я вдруг поняла, что при всем моем человеколюбии, будь у меня такая возможность, убила бы этого червяка, не задумываясь.

Но у меня не было такой возможности. И я знала, что никто уже не придет ко мне на помощь.

Однако в последний момент, когда я уже решила, что мое положение совершенно безнадежно, ощущение собственной слабости едва не задушило меня.

Я закрыла глаза и громко закричала от бессильной ярости. В этот момент у меня не нашлось ни одной мысли о том, чтобы кого-то позвать. Стены в постоялом дворе были довольно толстые, а сейчас, ближе к полудню, дом и вовсе пустовал. А потому кричала я только для того, чтобы выплеснуть те жгущие меня чувства, что сдавливали грудь до режущей боли.

И вслед за мной вдруг закричал Вилберн.

Я открыла глаза, услышав громкий шуршащий шум, и не поверила своим глазам.