Слышно только тяжелое дыхание и дождь, все еще барабанящий по зонтам.

Вика первая поднимает на меня взгляд. Ее всю колотит. Она промокла. Глаза дикие, полные животного ужаса. Губы дрожат, сестренка едва дышит и ничего не может сказать. Смотрит на мой памятник, в могилу, опять на меня.

У Даниила тоже шок. Он ведь и не подозревал, что я знаю гораздо больше. Муж смотрит не на меня, на Соколова, держащего меня за талию. На его лице появляется осознание.

Я нашла свою дочь, чертов ты ублюдок!

Мне хочется вцепиться в его смазливую рожу ногтями и разодрать ее.

Ненавижу! Ненавижу сволочь!!!

Демид как скала. Он уверенно прижимает меня к себе и не отводит взгляд от перепуганного, униженного и уже практически сломленного Аверьянова.

– Я мечтала об этом каждую ночь с тех пор, как узнала, что ты продал моего ребенка, – мой голос тоже дрожит.

Я не умею как Соколов. Мне сейчас очень больно внутри, и эта боль вырывается наружу вибрациями голоса и подрагивающими коленями.

– Я бы наплевала на предательство, Аверьянов, которое ты устроил вместе с моей родной сестрой. И даже собственные похороны, оказывается, можно пережить. Но дочь … Дочь, Аверьянов я тебе простить не могу.

– Ася, не дури, – хрипит он.

Дергается, поскальзывается, едва не улетая в могилу раньше времени. Его ловит за шкирку один из людей Сатьянова.

– Не дури… – меня вдруг перестает трясти. – Это звучит так, будто мы сейчас говорим о случайном недоразумении, Аверьянов. Я думала, в тебе осталось хоть что-то мужское и прежде, чем сдохнуть, ты честно признаешься во всем, что сделал. А ты мне говоришь «не дури».

– Я признаюсь. Ты хочешь, чтобы я все рассказал? Тебе станет легче, родная? Я расскажу. Не надо меня убивать. Мы ведь можем договориться, Ася.

– Тебе нечего мне предложить, Аверьянов. Ты не стоишь ни единого волоска с головы Таси. Ты – мерзкое ничтожество, не достойное жить.

– Агния, одумайся, – умоляет он. – Ты сможешь спать, убив меня сейчас? Сможешь?! – его крик спугнул птицу, сидящую на ветке ближайшего дерева.

– Ты же смог, – пожимаю плечами. – Продал дочь, похоронил жену и спал, да еще и не один. Правда, Вика? И как он тебе? Ничего так, правда?

Дёмины пальцы чуть сильнее вжимаются мне в бок.

– Я уверена, там, – киваю на яму у нас под ногами, – вам тоже будет хорошо вместе.

И все равно, глядя на Вику, мне хочется плакать. Она не может говорить. Моя младшая сестренка на грани обморока. Соколов обещал, что будет жестко.

Делаю глубокий вдох. Меня тоже покачивает.

Дождик прекращается. Из-за посветлевших тучек выглядывает яркое летнее солнце. Я неожиданно для себя улыбаюсь ему. Кладу голову на плечо Демида и слушаю, как вступает в игру Сатьянов.

Аверьянова и Вику ставят на колени.