Волосы на голове зашевелились, Павел вцепился ногтями в дерн, грязный пот хлынул со лба – он узнал Бернара Дюссо! Мужчина прихрамывал – видимо, ему перебили ногу, – но передвигался самостоятельно и постоянно оглядывался. Ком вырос в горле – за ним брели Рене и Мирабель, толком не одетые, в ночных сорочках, только платки набросили на плечи, чтобы не замерзнуть. Рене держала на руках младенца, спотыкалась. Старшая дочь обнимала ее за плечи. Это точно были они, на зрение майор не жаловался.

Дурные предчувствия усилились. Кучка людей приближалась к околице. Солдаты покрикивали – их голоса отчетливо разносились в утреннем воздухе.

Люди жались друг к другу. Женщина продолжала завывать. В поле их не повели, развернули к оврагу.

Люди стояли на краю и растерянно озирались. Половина из них не имела отношения к партизанам.

Бернар обнял своих женщин, что-то им сказал.

Процедура не затянулась – несколько солдат выстроились в шеренгу и открыли автоматный огонь. Кто-то падал в овраг, кто-то – с краю. Мирабель пошатнулась, взмыли в небо распущенные волосы, подкосились ноги. В отличие от своих родителей, она не упала в овраг, а осталась лежать на краю.

Солдаты невозмутимо вешали автоматы на плечи. Приблизилась кучка людей в штатском с повязками на рукавах – местные полицаи. Стали добивать раненых из карабинов. Трое встали на краю обрыва и открыли огонь по тем, кто лежал внизу.

Павел сполз на дно канавы. Стучали зубы. Когда он стал таким чувствительным?.. Мирабель льнула к нему, пушистые волосы щекотали лоб, на губах еще сохранялся вкус ее поцелуев. Он был бессилен что-то изменить и ненавидел себя, проклинал… Эти французы тоже хороши – ведь он предлагал Бернару бежать вместе! Но французская самоуверенность заткнет за пояс даже самоуверенность русскую.

– Павел, ты в порядке? – опустился на колени Кривошеев. – Знал кого-то из них?

– Знал… Надо идти туда, Генка! – вдруг заволновался Павел. – Вдруг они еще живы? Мы должны проверить…

– Уймись, – поморщился партизан. – Сам же видел, как их добивали… Слушай, это та девчонка? – осенило Генку. – Ну в ночнушке, с распущенными волосами… Вот черт, понимаю, друг…

Самое страшное, что Генка действительно понимал. И все понимали, познали на своей шкуре, что такое потеря близких.

На его глазах умерла на перевернутой шлюпке Нина Ушакова, теперь эта забавная французская девчонка, доставившая ему столько прекрасных минут… Он застонал, погрузил лицо в ладони.

Но через десять минут майор уже был в норме. Люди сидели кучкой на дне канавы. У Грира сохранилась пачка «народных» французских папирос, она пошла по кругу – люди давились кашлем, но курить не бросали. Один Марсель не курил, сидел в стороне и тоскливо смотрел на товарищей.

– Некурящий? – повернул к нему голову Павел.