Гравировка была едва видна и на самой банке, а этот рисунок, сделанный с рисунка, читался еще хуже. По крайней мере, на мгновение это меня успокоило.

Я отвела взгляд от страницы. Мои влажные горячие пальцы в нескольких местах смазали краску, подмышки и пах были мокры от пота. Я стояла в узком проулке между двумя мусорными ведрами, глубоко дыша, втягивая запах разложения.

На мой взгляд, вариантов было два: вернуться в лавку и задуть все свечи, чтобы, если полиция отыщет номер третий по Малому переулку, можно было положиться на последнее укрытие – ложную стену, – которое защитит меня и тайны, хранящиеся внутри.

Но даже если она меня защитит, сколько я продержусь в неустанной хватке своей болезни. Я боялась, что всего несколько дней. И как же мне не хотелось умирать, заточенной в материнской лавке! Я уже довольно осквернила ее убийствами; неужели нужно было совсем погубить ее своим разлагающимся телом?

С другой стороны, шкаф, служивший стеной, меня, конечно же, мог и не защитить. Как бы безопасно я ни чувствовала себя за ним все эти годы, адрес моей лавки ни разу так явно не разглашали.

Маскировка была небезупречной; полиция могла привести ищеек, и они-то точно учуют мой страх сквозь стену. Если полицейские сломают ее и арестуют меня, какое наследие мне останется защищать от тюрьмы? Следы присутствия моей матери и так были едва заметны; воспоминания о ней приходили легко, когда я хлопотала в лавке, но эта бесценная память не последует за мной в Ньюгейт.

Все это не означало, что я останусь одна; я полагала, что вскоре констебли приведут бесчисленное множество женщин, чьи имена упоминались в моем журнале.

Женщины, которым я хотела помочь, которых стремилась утешить, окажутся рядом со мной за железной решеткой, в обществе распускающих руки тюремщиков.

Нет, это я принять не могла. Я отмахнулась от обеих возможностей, потому что была еще одна.

Третьим и последним выбором было закрыть лавку, оставив журнал за надежной поддельной стеной, и поспешить смерти навстречу: нырнуть в ледяные глубины Темзы, превратившись в одну из теней Блэкфрайерского моста. Я думала об этом много раз, последний – когда переправлялась через реку с малышкой Беатрис на руках, когда смотрела, как волны бьются о кремово-белые опоры, и чувствовала туман, оседающий на носу.

Неужели вся моя жизнь вела меня к такой судьбе, к роковому мгновению, когда надо мной сомкнется холодная вода и потащит на дно?

Но дитя. Элайза была в лавке, где я ее и оставила, и как я могла покинуть ее, чтобы она в одиночестве подверглась допросу констебля, который мог найти дорогу к номеру третьему по Малому переулку.