Машина, которой у него самого никогда не будет, – потому что он вынужден притворяться, что не может водить и никогда не мог.

В гараж можно пройти из дома незаметно. Он положит нож в отделение для перчаток или спрячет под сиденьем.

Нет, машину вряд ли станут обыскивать. С чего бы?

Станут, если он им подскажет.

Он вдруг почувствовал спокойствие. Не совсем спокойствие, конечно, но мысли перестали панически метаться в голове.

Он почти нашёл выход. Он сделал то, что не должен был, но он выкрутится.

И почему «не должен был»? Она это заслужила. Ещё как заслужила! Это было всего лишь справедливо. Эта сука отняла его жизнь, он забрал её жизнь взамен. Потому что она…

Нет, не об этом он должен сейчас думать, а том, как всё обставить!

Он вытрет нож, но не своим платком, а чужим. И тогда полиция перевернёт и перероет всё, что имеет отношение к его «брату». Надо только найти платок с его монограммой. Бельевая заперта, и в неё вряд ли можно попасть незаметно, прислуга всё время ходит туда-сюда.

Он её не запирает и рано или поздно выйдет. Взять его платок, обтереть нож, а потом бросить платок где-нибудь в парке, когда тело найдут и все побегут туда… Как будто он выпал случайно.

Полицейские обнаружат платок, а затем и нож. В его машине. После громкой ссоры. После письма, где сказано, кто настоящий Вентворт. После письма, которое грозит его «брату» полным уничтожением. Ему будет не оправдаться.

Вот что произошло: Дэвид убил мать, чтобы тайна никогда не раскрылась, но не знал, что в кармане лежит изобличающее его письмо. Все будут верить в это. Всё так и было. Так и будет написано в газетах. Так будет записано в истории семьи Вентворт.

Он прошёл в дверь, оказавшись в маленьком тёмном холле восточного крыла, опустил засов и позволил себе на несколько мгновений прислониться к стене и расслабить ногу. Всё будет хорошо. Он знает, что делать. Он так хорошо всё придумал.

И вот сейчас, сидя в камере тюрьмы Луис, он вспоминал, как рассмеялся тогда. Он чувствовал себя хозяином своей судьбы и чувствовал, что поступил правильно. Он восстанавливал то, что было поломано, он творил справедливость.

Справедливости не существовало. Теперь он точно это знал.

Его высокий судорожный смех отразился от голых тюремных стен.