Что я буду делать, если Виталик не сможет удовлетворить меня так, как Максим. Неужели превращусь в копию Марины и моим единственным другом станет алкоголь.

Друг. Мне точно нужен друг. Поэтому с утра я первым делом звоню Снежане и зову на репетицию. Долго уговариваю ее, бродя по комнате и постоянно поглядывая в окно, туда, где за деревьями и утренней росой скрывается заветная поляна.

Открываю окно и облокачиваюсь на подоконник, чувствуя, как от свежего воздуха и сладости лесных запахов тело трепещет, а голова кружится.

Я уже договорила, уговорила Снежану прийти, рассказав ей как мне одиноко. Вот только я не могу никак оторваться от созерцания природных красот, думая, что все-таки я больше не одна. Есть Максим. Да, он жесткий. Да, сейчас он ходит под Антоном. Да, сейчас в нем борется презрение и желание, но я знаю, что стоит его позвать и он придет. Он может сколько угодно ненавидеть меня за выбор, но никогда не откажется от моего тела и удовольствия, что я могу ему подарить. Я много могу для него сделать. Я быстро учусь. И знаю, что не скажи он вчера эту гадость, я бы дала ему взять меня в попу, как он и хотел. И знаю, что кончала бы от анального секса с его именем на губах. Потому что он умеет. Он очень хорошо умеет сочетать боль с моим удовольствием, он словно дирижер, знает, как нужно руководить моим телом.

А еще не останусь одна, ведь теперь у меня будут мои воспоминания.

Уже чувствую, что могу опоздать на репетицию, а на этой неделе, последней перед балом, они будут каждый день. Поднимаюсь резко и вдруг врезаюсь во что-то каменно-твердое. Вскрикиваю, поворачиваюсь и так близко вижу Андронова при полном параде. Вернулся. От испуга и неожиданности отклоняюсь назад и почти падаю в окно.

Испуганно смотрю в синие глаза, шепчу «отец» и в последний момент он вытягивает меня за тонкую ткань ночной, бежевой рубашки.

В голове срабатывает дежавю. Точно так же Максим держал меня перед толчком в трамвай.

Андронов резко, сбивая дыхание, притягивает меня к себе и гладит оголенную часть поясницы. От страха, ровно так же, как он запаха приторного одеколона тошно.

Я замираю, боясь сподвигнуть опекуна на более открытые действия и не сразу слышу настойчивый вопрос.

— Ты в порядке, моя Крошка. Я так испугался.

Почему мне кажется, что он нагло лжет? И все его действия четко просчитаны. То, как он меня отстранил, то, как оглаживал, для проверки повреждений тело, как не отрывал взгляд. Все это говорит о том, что у него есть какая-то цель.

Только вот я знать даже не хочу какая.

— Со мной все отлично, — убираю я его руки со своих плеч и отбегаю к кровати. — Когда ты вернулся?

— Только что, и смотрю ночью на тебя напал голод.

— На кухне кто-то готовил. Решила научиться? — изгибает он бровь и меня бьет током.