Без лишних зрителей он двигается плавно, ведёт сильно, властно и не даёт сбиться с шага. Можно ничего не делать. Он будет управлять тобою сам. Точно так же, как управлял, пока лишал девственности.

И, наверное, если бы не его периодически острые, как лезвие взгляды, я бы танцевала так же отменно, как он.

— Ближе её прижимай, что ты как салага? Да не за талию, за жопу надо.

— Громов! — уже не выдерживает Ольга Михайловна, пока я стараюсь не обращать внимания на сальные шутки, постоянно чувствуя под кожей жар.

Антон бросает взгляд на Максима, и тот кивает. Ох, и достали они своими ментальными переговорами.

— Вы друг друга и на расстоянии понимаете? — язвлю я.

— Завидуешь, потому у тебя никого нет, кто бы за тебя умер? — шипит он насмешливо, а я молча смотрю в его лицо, краем глаза видя, что Громов покинул зал.

Почему. Почему каждое слово Максима бьет точно в цель. Почему от его голоса так больно. Почему хочется впиться ногтями в это хищное лицо и вырвать язык. Почему же так хочется прижаться к его груди, и целовать жесткие губы, чувствовать на себе его руки, которые во время очередного поворота притягивают меня ближе, джинса касается обнаженных бедер. Создает порочное, чувственное трение и я уже представляю, как его твердый пах будет тереться об мою влажную промежность.

Но одна его злая ухмылка сметает метлой гнева весь романтический флёр.

— Да мне по хрен, — тут же шиплю не хуже дворовой, голодной кошки, у которой отобрали кусок рыбий головы. Максим оказывается сзади и готовится меня поднять за талию. — Хоть в десна долбанитесь.

Я бросаю взгляд на Ольгу, которая уже в телефоне. И вдруг чувствую на шее боль.

Этот скот укусил меня. Отлетаю от него, словно от огня. Набираю воздуха, чтобы устроить истерику, потому что он фактически поставил клеймо.

Максим скалит зубы, пока я держусь за шею, чувствуя всё ещё его зубы и кивает на куратора.

Если сейчас прерваться, придется торчать здесь ещё пол часа, а больше всего мне хочется убежать от него. Скрыться. Исчезнуть. Растаять, ровно как два лучших дня в моей жизни. Точно так же, как удовольствие, от которого остался лишь призрак.

— Мне больше понравится в десна долбиться с тобой, — с усмешкой говорит Максим, когда мы возвращаемся к танцу. — А лучше просто долбить тебя во все щели.

Не реагирую на его пошлую, развратную грубость. Это ниже моего достоинства. Тем более, что музыка перестает звучать, и наши тела расходятся в разные стороны.

И радостную мысль, что нам ещё не раз придётся соприкоснутся руками, телами, бедрами я прячу так глубоко, что даже Максим, видящий меня на сквозь, не достанет. Не узнает. Не посмеётся.

Если бы только он знал, что мне пришлось пережить в жизни, я уверена относился бы иначе. Но я не облегчу ему задачу. Хочет быть гавном — его право.