И ничего не помогало: ни работа тяжелая, ни оправдания и обвинения себя, ни это осторожное избегание конкретного слова!

Он ложился в кровать умотанный до предела морально и физически, и вдруг в памяти всплывали слова Зины, ее голос: «Я и представить себе не могла, что можно так улетать от поцелуя…» И у него все тело жаром обдавало, глубоко наплевав на любую усталость и измотанность физическую!

Сколько раз Захар набирал ее номер… и отключался, не дождавшись гудка. Нет! Что он ей скажет? А услышит ее голос – как потом жить? Нет!

Думал деду Захарию позвонить.

Года три назад он купил ему сотовый, научил пользоваться и оплачивал вперед. А то сидит там, у черта на рогах, без связи, а возраст-то приличный, побаливать стал – мало ли… Хотел поговорить, рука тянулась, но – подержит-подержит трубку в руке, посмотрит на нее задумчиво и отложит.

На жизнь пожалуется, совета попросит, поддержки?

В чем? В совершенном побеге от женщины, которая единственная что-то для него, Захара, значит? В трусости своей? В глупости? Заранее понятно, что дед ответит!

Недели через две, когда он разобрался с делами на очередном объекте: кого надо – поощрил, кого надо – наказал, а кого и выгнал, принял все документы, поставил где надо подписи.

После этого, как заведено не нами, принимающая сторона собралась закатить банкет по случаю успешной сделки. Захар Игнатьевич, как рачительный руководитель, притормозил их чрезмерное рвение: времена не те, шиковать без надобности не стоит, а вот узким кругом, скромно и без значительных затрат, можно.

Узким еще и лучше получилось.

Кое-кого из подчиненных он знал давно, по совместной работе времен начала своей карьеры.

Вот они-то и пригласили его к себе. Душевно посидели в загородном доме одного из тамошних руководителей, с банькой, скромной выпивкой под традиционные местные достойные восхищения закуски, под неспешное обсуждение дел насущных и не очень. Ночевать Захар остался там же, окруженный вниманием и выказываемым уважением.

Комнату, которую ему отвели для ночлега, украшало огромное, скошенное по покатой крыше окно, в которое нагло вторгалась полная, сияющая серебром луна.

Он долго стоял, смотрел в это окно, поражаясь красоте суровой пейзажа, редким, скрюченным деревцам тундры, снегам до горизонта, величию и умиротворенности природы…

И вдруг с возникшей откуда-то, из самых потаенных глубин души чистейшей, незамутненной, как родник, откровенностью, которая лишь изредка посещает нас, подумал: «А чего я так труханул-то? Ну, на самом деле? Предательства? Боли расставания? Да еще и жизни не случилось, а я уж расставаться испугался… Или не этого совсем?»

Ему уж сорок два.