– Не въезжает? – ухмыльнулся Корень и могучим ударом в челюсть сбил с ног непонятливого тупака, а Серый с разбега въехал лежачему уставным ботинком под ребра, да так, что тот взвизгнул от боли и покатился по земле. Здоровяк хотел пустить в дело свои убийственные бутсы, но морячок его остановил:

– Хвати нам калек, корефан, не надо!

– Вставай! – приказал Сталин. – Нечего тут нам ваньку валять! Мы тебя еще и не били по-настоящему, ёпт!

Булкин нехотя, осторожно поднялся, одной рукой он держался за бок, другой отряхивался, опасливо ожидая нового нападения. Особого потрясения я в нем не заметил, очевидно, привык не только сам бить, но и получать сдачи.

– Дошло, за что? – участливо спросил мой друг.

– Понял, понял, не дурак…

– Еще раз Юрана тронешь – урою, усек?

– Усек, усек… Я же не знал…

– Теперь знаешь. А что ты там про меня говорил?

– Ничего не говорил. – Булкин с затравленной ненавистью глянул на меня.

– А ты, Полуяк, что стоишь как засватанный? Ну-ка врежь ему, ёпт! – приказал мой суровый сосед по парте.

– Хватит, он свое огрёб… – пробормотал я, чувствуя странное смешение чувств: мстительный восторг в сердце, торжествующую дрожь в теле и боязнь, что мстительный Булкин не простит, если я подниму на него руку.

– Врежь, тебе сказали! Не очкуй!

Делать нечего, я сжал кулаки, подошел к сникшему Батону, размахнулся, как говорится, на рубль, а ударил на копейку, но под дых. Парень сделал вид, что ему невыносимо больно, нечем дышать, согнулся пополам, но успел вместо благодарности злобно зыркнуть на меня, мол, мы еще встретимся в темном переулке.

– Деньги Юрану верни! – приказал Сталин, когда наказанный отдышался.

– Нету… – прерывисто ответил тот. – Курева купил.

– Нету. Завтра только пособие принесут.

– Никак. Не берут ее больше в ЛТП. Отказываются.

– Сколько осталось на кармане?

– Что? – испугался Булкин, прикрывая челюсть.

– Вот… не вру… – и он вынул монету.

– На… – Батон протянул «Шипку», едва начатую.

– А теперь вали! – приказал наш вожак, закуривая сам и угощая друзей.

Я хотел отказаться, но сообразил, что после всего случившегося это будет выглядеть странновато, будто я белая ворона, щенок, пай-мальчик, непонятно как попавший в стаю переведеновских волков. Взяв сплющенную, почти плоскую сигарету, я размял ее по-взрослому и стиснул кончик поджатыми губами, чтобы не слюнявить тонкую папиросную бумагу, иначе она расползается, и в рот полезут табачные колючки, отплевывайся потом. Поймав колеблющийся синий огонек спички, я затянулся и выпустил дым через ноздри, этому искусству меня летом в пионерском лагере обучил мой друг Лемешев.