Он вскипел: «Вы кого, собакины дети, грабите?! Я же самодержец!» – «А нам хоть кого!» – был ответ.

– Разве царь без охраны ездил? – удивился я.

– В самом деле, – согласился дядя Юра, рассказавший мне эту историю. – Видимо, фольклор.

Я сел на свое место, а когда откинул крышку парты, увидел на тыльной стороне свежую надпись, вырезанную ножом – «суки». Когда успел? Ладно, если не вернется, хоть какая-то память о друге останется. Обведя взглядом класс, я дружески перемигнулся с Воропаем и Калгашем. Индеец Виноградов еле заметно кивнул мне, будто великий вождь Ястребиный Коготь рядовому охотнику за скальпами, не выполнившему план в текущем квартале.

Все в сборе, даже Баринов, известный любитель поболеть (у него тетка служит в регистратуре детской поликлиники) сегодня объявился и мотает головой в такт неведомой битловской песенки. Чук и Гук, сблизив головы, колдуют над чертежом своего дурацкого вечного двигателя. Выпендрежник Соловьев гордо листает большой цветастый журнал, явно не «Огонек», а скорее всего – «Америку».

Сейчас войдет Ирина Анатольевна, и начнется…

Вот скажите мне на милость, как, каким таким образом учитель, едва переступив порог класса и скользнув равнодушным взглядом по рядам, сразу понимает, кто готов, а кто «плавает», кто выполнил домашнее задание, а кто – нет, и безошибочно вызывает к доске безответного ребенка, парализуя неотвратимой внезапностью? Если же ты готов, затвердил так, что от зубов отскакивает, то – тяни руку хоть до потолка, никогда не спросят.

В педвузе их этому учат, что ли? Наверное, в педвузе им показывают на экране фотки учеников с разными выражениями лиц и говорят: «Запомните, вот этот ни черта не знает!» Ну, ладно, со мной понятно: у меня на физе написано все, что я думаю. Ирина Анатольевна даже бранится иной раз:

– Юра, следи за собой! Как ты смотрел на гостя! Так нельзя!

– С ненавистью… Убить был готов!

К нам в школу пригласили немца, приехавшего из Берлина на какой-то форум дружбы. «Зачем позвали?» – спросите. Затем, чтобы мы послушали настоящую немецкую речь. Все старшие классы согнали в актовый зал. Сначала геноссе Вернер Гопке говорил с Нонной Вильгельмовной, буквально светившейся от счастья, потому что тот восхищался ее произношением:

– Wunderbar, wunderschön!

Потом гость прочитал нам стихотворение Гёте и стал показывать на разные предметы, произнося их названия:

– Das Fenster, der Stuhl, die Wand, die Gardine, die Tür, das Radiator…

– Половину у нас сперли, – шепнул мне Кузя.

Слова звучали совсем не так, как учили произносить нас: звуки слипались в какое-то гортанное карканье с дурацким придыханием и взрывными «т», бабахавшими, как пистоны.

Геноссе Гопке был упитан, мордаст, белобрыс и ласково смотрел на нас светлыми поросячьими глазками.