– Хадсон, – шепчу я, прижав ладонь к его груди. – Все нормально, малыш. Все хорошо.

Он не отвечает, похоже, он вообще не слышит меня, ведь у него даже не подрагивают веки. Вместо этого он продолжает просто лежать, напрягшись и будто одеревенев, пока я тру ладонью его руку.

Может, он заснул крепче? Я жду несколько минут, но когда ничего не происходит, закрываю глаза и ложусь рядом с ним – и чуть не подпрыгиваю до потолка от его истошного крика.

– Хадсон! – Я так удивлена и напугана, что тоже кричу. – Хадсон, что с тобой?

Но он все еще спит. Его дыхание тяжело, грудь судорожно вздымается, тело дрожит, а глаза широко раскрыты.

Он слепо глядит в пространство.

Я пытаюсь оставаться спокойной, ласково потираю его спину, шепчу ему. Но из его груди вдруг вырывается ужасный всхлип – все его тело сотрясает рыдание, – и это так на него не похоже, что я пугаюсь еще больше, и у меня щемит сердце.

– Хадсон! – снова зову его я, на сей раз настойчивее, и встаю рядом с ним на колени, чтобы привлечь его внимание. – Хадсон, проснись!

Из его груди и горла вырываются ужасающие хриплые звуки. И я решаю: к черту деликатность! – и шлепаю его по руке, чтобы вырвать из тисков кошмара.

Когда и это не срабатывает и из его горла продолжают вырываться эти жуткие страдальческие звуки, я начинаю трясти его изо всех сил.

– Хадсон! Проснись! Проснись!

А когда и это не действует, я трясу его с еще большей силой.

– Хадсон, да проснись же ты, черт бы тебя побрал!

Он просыпается с ревом и новой судорогой, его клыки оскалены, руки сжаты в кулаки, и он рывком поднимает их к лицу, будто защищаясь. У меня разрывается сердце.

– Хадсон, малыш. – Части меня хочется обвиться вокруг него, но я боюсь, что так я испугаю его еще больше.

Я совсем не хочу, чтобы он решил, что на него нападают.

– С тобой все в порядке, – шепчу, гладя его по голове. – Честное слово.

Несколько долгих томительных секунд он не шевелится, а просто лежит неподвижно, застывший в том ужасе, что владеет его снами.

Я не знаю, идет ли речь обо всех ужасных вещах, которые мы видели в зале Куратора, или о чем-то большем. О чем-то более глубинном, о чем-то имеющем отношение к той кувалде, которой он разгромил кабинет Сайруса, и к тем двумстам годам, которые он провел в темноте, под землей.

– Грейс? – наконец говорит он, проведя ладонью по лицу.

– Ну вот, – шепчу я, взяв его другую руку и поднеся ее к своим губам. – Ты вернулся.

Хадсон качает головой и улыбается едва заметной вялой улыбкой.

– А я и не знал, что я куда-то ухо…

Его голос срывается прежде, чем он заканчивает свою шутку, и мое сердце пронзают ярость, мука и любовь.

– Все в порядке, – говорю я и тянусь к нему. – Ты в порядке.

– Я в этом не уверен. – Он сбрасывает с себя одеяло и, уклоняясь от моих объятий, встает с кровати.