Я понимаю, что это жизнь, что дерьмо случается в мире каждый день, я особенно хорошо усвоила это после последних двенадцати часов, когда на меня обрушилось столько всего.

Столько всего плохого. Столько всего хорошего. Столько всего… столько всего.

Мне казалось, что я контролирую себя и смотрю на эту работу трезво, но теперь, когда я закрываю глаза, все эти образы мелькают, мелькают передо мной снова и снова.

Это тяжело. Возможно, даже слишком тяжело.

Похоже, все остальные справляются с этим – даже Хезер после небольшого отдыха, – но все остальные не являются горгульями.

Всю жизнь мои родители говорили мне, что во мне слишком много эмпатии, что мне надо научиться отпускать некоторые вещи, оставлять их в прошлом. Но у меня это никогда не получалось – даже до того, как я узнала, что я горгулья. Я знаю, что некоторые люди умеют встряхиваться и жить дальше, когда случается что-то плохое, и я их не сужу. В конце концов, большей их части это нужно просто для того, чтобы выжить.

Но сама я не могу этого сделать. Горгулья во мне хочет исправить каждую несправедливость, желает защитить всех тех, кто не может защитить себя сам.

Это невыполнимо – а если бы я смогла добиться того, чего хочу, это бы нарушило баланс в мире. Я понимаю это, правда понимаю. Но не могу притвориться, будто я этого не жажду, особенно после того, как я столько часов просидела в этом зале, записывая столько всего плохого – и не записывая еще больше.

Это определенно одна из самых трудных вещей, которые мне когда-либо доводилось делать.

Несмотря на теплый воздух, проникающий в открытую балконную дверь, мне очень зябко, я промерзла до костей и прижимаюсь к Хадсону. Он погружен в полудрему, но, должно быть, ощущает мою дрожь, потому что поворачивается и обнимает меня, так что моя голова ложится на его бицепс, а сама я наполовину оказываюсь на его груди.

Под моим ухом его сердце бьется медленно и ровно, его грудь вздымается и опускается в мерном гипнотическом ритме, который в конце концов унимает мой ужас и мою боль и наконец-то – наконец-то – дает мне возможность уснуть.

Правда, ненадолго. Потому что в скором времени сквозь сон я вдруг осознаю, что что-то не так. Я не понимаю, что это – для этого я слишком сонная, – но что-то определенно не так.

Я медленно сажусь, потирая глаза и стараясь прогнать сонливость, и оглядываюсь по сторонам. Что же не так?

Комната тускло освещена, небо за балконом все еще темное. На моем телефоне нет новых сообщений – ни текстовых, ни голосовых. Хадсон рядом со мной мирно спит. В конце концов я опять ложусь, твердо решив уснуть снова. И тут Хадсон вдруг вскрикивает и дергается.

Затем еще раз. И еще. И еще.

Судя по тому, как он дергается и дрожит, это не просто кошмар, не абы какой кошмар, а кошмар всех кошмаров.