Мне так казалось… Велел посмотреть на солнце, затем спросил, куда указывает луч солнечного пятна…

– Довольно, – оборвала его женщина. – Откуда у тебя эта вещь?

– Та, которую ты назвал нефритовой обезьянкой.

– Мне ее передала Ольга Аркадьевна Шекун, сестра Андрея Петухова, – ответил Русинов.

– Она рассказала тебе, каким образом к ней попала Утешительница?

– Да, незадолго до смерти…

Женщина молчала, и у Русинова возникла шальная мысль – не Лариса ли это? Не дочь ли Петухова, уведенная отцом в сорок четвертом году?

– Кто еще, кроме тебя, видел Утешительницу? – спросила женщина.

– Иван Сергеевич Афанасьев, мой друг, которому я полностью доверяю. – Он помедлил и добавил с требовательностью: – Верните мне эту вещь.

– Она утешает мой разум.

– Пусть Утешительница останется у нас, – решила она. – Это опасное свидетельство, не нужное пока изгоям. А взамен я утешу твой разум иным средством. Поедешь со мной.

Русинов ощутил на предплечье мужскую руку. Сейчас же последовал приказ:

Это был уже другой человек. Русинова вывели из помещения – над Уралом вставало солнце: перед глазами стояло белое пятно.

Они долго шли по косогору, без дороги, по мокрой от росы каменистой земле, пока не очутились на лесовозном волоке, возле грузовой машины. Провожатый открыл перед ним дверцу, велел забираться в кабину. Сам же сел за руль.

– Давай позавтракаем, – вдруг предложил он как-то уж очень по-свойски. Зашелестел газетой и сунул в руки бутерброд с маслом и колбасой.

Русинов с удовольствием стал есть.

– На, держи! – Провожатый подал в руку пластмассовый стаканчик с чаем. – Всухомятку-то, поди, не очень лезет…

Этот бытовой разговор о пище сейчас казался странным и неестественным после допроса, хотя, казалось бы, все должно быть наоборот.

Они позавтракали и ждали еще минут сорок, прежде чем пришла женщина.

– Поехали, – распорядилась она, усаживаясь в кабину, которая оказалась просторной даже для троих.

Русинов старался сориентироваться по солнцу, однако вовремя спохватился и перестал вертеть головой: всякие его попытки сейчас узнать более положенного насторожили бы гоев. Он не видел их лиц, и повязка, кроме всего, существовала как гарантия остаться неузнанными, если придется встретиться где-то в другом месте и при других обстоятельствах.

Он был изгоем – чужим для них, непросвещенным, темным, ибо «гой» с древнего арийского языка переводилось как «имеющий в себе свет», «несущий свет, лучистый», и потому в сказках всякому доброму молодцу при встрече задавался вопрос: «Гой ли ты есть?» Утратившему светоносность человеку вместо посоха-луча полагалась клюка, сучковатая палка – опознавательный знак всякого путника-изгоя, обреченного брести по миру без Пути.