Эта синхронность в движениях и мыслях появилась у ребят еще на первом году обучения в Высшем военном инженерном строительном училище города Санкт-Петербурга. Оба они попали туда в шестнадцать лет, в один и тот же день, имея в руках по небольшому элегантному чемоданчику и увесистому рюкзаку за плечами. Только вот пути их к дверям училища начинались из совершенно разных социальных слоев.

Чук, балованный представитель золотой молодежи провинциального городка, пришел после ссоры с родителями, а Гек…

Геку было восемь, когда тихий домашний мальчик, воспитанный мамой-одиночкой, остался круглым сиротой. Болезнь сожрала его мать буквально за пару месяцев. Воющего от ужаса пацаненка какие-то незнакомые тетки в форме милиции долго передавали друг другу, водили по разным кабинетам и одна, особо желчная и язвительная дернув его за руку в унылом казенном коридоре, раздраженно сказала:

— Да заткнись ты уже!

Потом, очевидно, сообразив, что это совсем перебор, она усадила его в неудобное, обшарпанное кресло, села рядом, сунула в трясущуюся холодную ладошку пакет бумажных платков и монотонно заговорила:

— Просто заткнись… Этим воем ты ничего не изменишь, только сил у тебя с каждой секундой становится все меньше и меньше. Чем больше ты себя жалеешь, тем хуже тебе будет жить. Спрашивать тебя все равно никто ни о чем не будет. А в детдоме таких завывальщиков не любят. Так что сопли вытирай и иди жить дальше. Сейчас у тебя нет выбора, понимаешь? А жизнь — она продолжается.

Как ни странно, пацан, съежившийся в кресле, прислушался. Он по-стариковски долго и тщательно вытирал лицо, хлюпал носом и восстанавливал дыхание, но минут через пять, оглянувшись и не увидев урны, запихал в карман простенькой курточки целый комок использованных салфеток и тихо сказал:

— Тебе-то какая разница? — огрызнулся мальчишка, выделив голосом неуважительное слово: «тебе».

Служащая с удивлением глянула на него, хмыкнула, покачала головой, но комментировать не стала. Однако про себя подумала, что у этого смазливого дохлячка, какой-никакой характер, все же, присутствует: «Может, и даст Бог… может, и не сломается…»

Она не была злой от природы, но ежедневно проходящие через ее руки истерящие дети делали ее работу более, чем сложной. Первое время, захлебываясь жалостью к ним, она даже не могла спать. Постепенно научилась ограждать свою психику от лишних волнений, освобождать душу от бессмысленной слезливости. Для себя она компенсировала это тем, что совершенно неуставным способом, через месяц-другой, после водворения ребенка в определенный детский дом, навещала его в свободное от работы время.

Иногда последствиями такого визита вежливости становился перевод ребенка в другой детский дом. Звали служащую — Тамара Васильевна.