Камень пошевелил бровями и моргнул.

– Ты сошел с ума, – тихо и ласково проговорил он. – Как же можно стесняться любви? Как можно стыдиться? Да у меня никого на свете нет ближе тебя. Я без тебя пропаду. И я очень ценю твою откровенность и искренность. И вовсе не собираюсь над тобой смеяться, наоборот, я благодарен тебе за то, что ты мне все это сказал. Твои слова – это высшее проявление доверия ко мне, именно так я к ним и отношусь. И давай больше не будем о грустном. Расскажи лучше что-нибудь веселое, а то у меня на душе как-то смутно.

– Из-за Кота? – набычился Ворон. – Не успел он уйти, а ты уже по нему скучаешь?

И тут же, услышав сам себя, опомнился и раскатисто расхохотался. Вслед за ним улыбнулся и Камень.

Театр крепко спал, утомленный и успокоенный. Все вернулось на круги своя, люди из милиции больше не приходили, актеры играли спектакли, зрители радовались, удивлялись, восхищались и аплодировали, и по-прежнему между кулисами и падугами собирались облака восторга, смеха, слез и страданий, к которым Театр так привык и которыми дышал и питался.

Люди из милиции ушли, разоблачив преступника, раскрыв два преступления, но так ничего и не поняв в этом великом, прекрасном, невероятно сложном, таком простом и в то же время непостижимом явлении под названием Театр.

По коридорам мерно звучали тяжелые шаги дежурного пожарного, делавшего обход, возле служебного входа бормотал телевизор и весело выдувал пар электрический чайник, обещая вахтерше и охраннику приятное чаепитие с булочками из театрального буфета, в одной из гримерок тихонько капала вода из не до конца закрученного крана в умывальнике.

На крыльце перед служебным входом сидел белоснежный кот с разноцветными глазами. Он сидел спокойно и терпеливо, ожидая, когда настанет утро и откроют двери. И начнется новый Театральный день.