Да ты и не освободишься, пока он не станет взрослым. Тебя будут судить как здорового, я узнавала. Но ты, конечно, больной человек. С изуродованной душой. Мой мальчик – чистый и прекрасный. У меня хватит сил оградить его от таких, как ты.

– Да я, собственно, ничего уже особенно и не боялась. Кроме того, что ребенка нет в живых. А он есть. Ты не сумел растоптать мою жизнь.

– Оля, я не хотел… Я хотел… Да что с тобой говорить! Тебя уже твой амбал накрутил.

– Ты ничего не понимаешь. Я пришла не для того, чтобы тебе объяснять. Матери твоей я буду помогать. Но ты бы к ней лучше не возвращался. Останься там, где будешь, когда тебя выпустят. Если выпустят.

– Что ж ты со мной, как прокурор, говоришь?

– А как я должна говорить? Я должна говорить с тобой хуже, чем прокурор. Ты не прокурора в погребе насиловал. Ты не у прокурора ребенка отнимал сразу после рождения.

– Ты ненавидишь меня?

– Скорее всего – да. Прости и прощай. В зале суда я к тебе не подойду.

Оля быстро вышла, а Виктора конвоиру пришлось поднимать со стула почти силой.

– Че ты такой? Така гарна дивчина приходила!

Виктор вошел в камеру и заметался между стенами. Скоро открылось окошко, ему просунули миску с жидким супом. Он выплеснул его в парашу. Взял гнущуюся оловянную ложку и начал медленно, старательно раздирать себе вены на шее. Боль была нестерпимой. Ноги ослабели. Ему пришлось сесть, но он молча, из последних сил продолжал углублять и расширять рану. Его обнаружили через несколько часов в луже крови, отправили в медсанчасть.

Врач осмотрел его и заключил:

– Долго работал. Была бы ложка другая, голову бы себе мог отрезать с такой силищей и таким желанием. Но мы ему поможем. Будет жить и мучиться.

После похорон Нади Григорий объявил, что на поминки никого не приглашает. Только семья. Приехали Никита и Лена. Опухшая от слез кухарка уже накрыла стол. Григорий сделал ей знак, что она может уходить. Отец налил в рюмки водку, встал и сказал:

– Помянем мою дочку. Увидим сейчас ее живой, чудесной, ни на кого не похожей.

У Стеллы вырвался стон, но выпили все спокойно и молча. Они сидели за столом, как на необитаемом острове, за час до того, как его смоет волна.

– Никита! – вдруг произнес Григорий. – Скажи что-нибудь о своей жене. Скажи правду. Ты любил ее хоть немного, хоть одну ночь?

Никита встал со своей рюмкой.

– Мы были родными людьми. Мы были похожи. Мы честно смотрели друг другу в глаза. Это правда. Она и сейчас смотрит мне в глаза.

Григорий кивнул и закрыл лицо руками. Стелла встала:

– Извините, мне нужно полежать. Плохо мне.

– Скажешь, если нужно будет вызвать врача, – сказал Григорий.

Лена пошла со Стеллой. Они остались вдвоем за столом – мужчины, которые не были ни родными, ни похожими.

– Ты представляешь, – сказал Григорий, – я боюсь спать.