Бил, чтоб не осталось сил подняться среди ночи, пешком отправиться к Тате и этими же кулаками ее… За обман, за предательство, за неблагодарность, за подлость, за то, чего он не заслужил… Его не трогал Вовка, не показывалась и Машка, но на работу Шатун исправно ходил, а там Иваныч наставлял в кочегарке:

– Пройдет. И будешь смеяться над собой. В Таньке твоей звезды нет, это когда в душе у бабы свет и тепло сияют, когда она улыбнется, а у тебя обрыв случается. Ну, как жизнь обрывается, только тебе от этого сладко. А у Таньки ни света, ни тепла, одна алчность и блудомыслие.

Не стоит она тебя.

Да, наверное, все так, только не проходило. Полгода не проходило, год не проходило… Леха потерял интерес ко всему, в Астрахань мотался по привычке, чтоб занять себя и время убить, менее всего думал о деньгах – они стали вроде как не нужны. Ехал в электричках и, слушая стук колес, с каждым стуком будто умирал, а зачем мертвецу деньги?

С тех пор Леха Шатун знает, что физическая боль милей и переносится легче, потому что известно: она пройдет. Умрешь ли, выздоровеешь ли, но боль телесная пройдет, надо лишь немножко потерпеть, переждать.

А нутро гореть будет долго, иногда годами горит, пока не спалит. Шатуну светило сгореть изнутри, если б однажды…

А так всегда бывает: однажды что-то в жизни меняется. Сначала чуть-чуть, практически незаметно, потом понимаешь – произошли глобальные перемены, а ты не понял, не увидел, пропустил важнейший момент.

Итак, однажды стояла поздняя препротивная весна, холодная и дождливая. Леха вернулся из опасной поездки – шел девяносто третий год, воздух был наэлектризован пьянящим духом перемен, а ветер перемен далеко не ласковый, он шквальный, и благоразумный переждет ураган в укрытии.

Если нет уверенности, что из поездки вернешься живым, а не сгинешь где-нибудь на станции N, то кому нужен такой бизнес? Леха решил завязать с поставками икры. Да и браконьеры уже самостоятельно искали каналы сбыта, безусловно, не по тем ценам, по которым раньше покупал он. До перемен они не смели носа высунуть из области, предпочитали, чтоб головой рисковали другие.

Вернувшись домой, Шатун рассовал по точкам икру, а два килограмма в целлофановых пакетах по полкило предстояло отвезти за город, отдать в частные руки людям из нарождавшегося класса нуворишей.

Перед этим он увиделся с Дубеничем, тогда еще не магнатом, но уже почуявшим вкус ко всякого рода авантюрам.

С Юркой договорились встретиться в стандартной совдеповской кафешке-стекляшке, по тогдашнему – в забегаловке, но в более-менее приличной. Здесь хотя бы не занимали места алкаши, столы накрывали белыми скатертями, а поверх стелили прозрачную полиэтиленовую пленку и ставили солонку, откуда соль доставалась пальцами.