— Перед самым отъездом?

Маша посмотрела на него несчастными глазами.

— Я не знаю. Правда, не знаю, Дмитрий Андреевич. Тот голос был… мужской, и он говорил, чтобы вы не ездили в Киев, а уж потом… про детей… но я не знаю, простите меня!

— А это мог быть… кто-нибудь из ее… как это называется?

— Хахалей, вот что, — сердито договорил Родионов. — Мог быть?

Совершенно несчастная Маша пожала плечами.

— Наверное, мог, Дмитрий Андреевич, но вряд ли. Никто не знает, что я работаю на вас. То есть с вами. Ну, кроме детей и мамы, разумеется.

— И нашего издательства, — подсказал Родионов. — И журналистов, конечно. Ну, и еще персонала двух десятков ресторанов, где мы бываем вместе, сотрудников «Останкина», посетителей книжных магазинов, где мы автографы даем. И так, пяток регионов, вроде Киева, где мы на гастролях. Да? Или нет?

— Да, — согласилась Маша. — И еще… я вам не сказала…

Она расправила плечи и отчеканила решительно:

— Накануне отъезда она приходила. Элла приходила, опять с мужиком.

— Ах, вот что! Я помню, — любезно согласился Родионов. — Ты была в истерике и Леру отвезла к Юле Марковой. И все говорила, что ничего не можешь мне объяснить. Пока я все правильно помню?

— Совершенно правильно, Дмитрий Андреевич.

— Я уверен, что правильно, Марья Петровна.

Похоже, только тишина чувствовала себя вольготно в этой комнате, заставленной тяжелой кабинетной мебелью. Людям в ней было неудобно и стеснительно, как будто чужие мужчина и женщина неожиданно оказались вместе… в бане.

— Я не хотела втягивать вас в свои проблемы, правда. Вы мне… верите?

И они опять замолчали.

— Вы меня теперь уволите?

— Уволю, — согласился Дмитрий Андреевич. — Для этого только нужно вернуться в Москву.

Она не хотела спрашивать, но все-таки спросила. Нельзя же, черт возьми, всегда быть сдержанной и умной женщиной!

— А в Москве вы меня уволите?

Он никогда не говорил ничего подобного и вообще старался глупостей не говорить, но тут все-таки сказал:

— Посмотрим на твое поведение.

Зачем-то Родионов опять сел на диван и потер шею, как после долгой работы. И снова закурил.

— Значит, так, — произнес писатель Воздвиженский, покурив некоторое время. — Неизвестно, кто звонил нам с угрозами. Это мог быть кто-то из приятелей твоей сестры, а мог и не быть, потому что непонятно, зачем ему или этой твоей… как бишь ее?… Салли?

— …зачем твоей Элле нужно, чтобы мы не ездили в Киев.

— Чтобы вы не ездили в Киев.

— Хорошо, я. И непонятно, на самом деле, откуда твои сородичи могли узнать о поездке.

— Ну хорошо, хорошо. Значит, накануне нашего отъезда сестра к тебе приходила и требовала денег. Кстати, ты дала?

Маша Вепренцева кивнула.

— Ладно, — сказал Родионов решительно. — С этим самым шантажом мы разберемся в Москве, на свежую голову.