— Это был звонок другу, паря! — ржет дядька, разглядывая сипящего на полу Сеню.

А я думаю, что, пожалуй, ошибся я насчет него. Не подсадной. Своего бы менты так не колошматили.

Сеня опять ползет к умывальнику, а я встречаюсь взглядом с соседом. Тот неожиданно мне подмигивает совершенно трезвым глазом.

Затем глядит на стонущего Сеню, плещущего на себя водой и быстро говорит:

— Бери на себя. Для личного кайфа.

Я молчу, опять ковыряюсь в ногтях. А сам лихорадочно обдумываю ситуацию. Я не признавался ни в чем, слова не сказал лишнего, когда оформляли и предлагали признать, что это все мое.

Допроса как такового не было.

С одной стороны мне радостно, что Васильич меня все же не забыл, не скинул со счетов и сейчас явно делает все, чтоб меня выпустили.

И при этом не поняли те, кто наблюдает, что я — засланный.

Ход, надо сказать, логичный и даже изящный.

Признаю, что это мое, будет административка за хранение и употребление без цели сбыта. И тут еще надо понимать, попадает ли то, что у меня нашли, под значительный или незначительный размер… И вот все мне подсказывает, что, когда брали, был первый вариант, а вот сейчас, после хлопот Васильича… Возможен и второй.

Ну а чего нет? Крас нихрена не докажет, что сунул мне много. Скорее всего, признает перед своим хозяином, что лажанулся и не доложил… Он же придурок, торчок конченый, запросто на такое способен.

Таким образом я выйду на свободу, слегка заляпанный в глазах общественности, но чистый перед теми, кем нужно.

И смогу продолжать работу.

И даже смогу… Нет. Не смогу.

— А ты меня послушай, Васильев, если так и будешь продолжать мудачить, не быть тебе капитаном, — голос брата напряженный и грубый, но я привыкла, конечно же.

Попробуй не привыкнуть, когда и папа, и брат, и все близкие родственники — очень даже серьезные чины в госструктурах. Мои подружки, иногда приходившие ко мне домой и нарывавшиеся то на разговаривающего по телефону Витьку, то на отца, коротко инструктирующего подчиненных, всегда впечатлялись.

— Вить… — напоминаю я о себе, когда брат с трубкой у уха, продолжает кого-то отчитывать в суровой матерной форме.

— Погоди, Свет, — командует он, потом, судя по всему, завершает разговор с подчиненным, — ты все понял, Васильев? Небрежность в работе равна небрежности в жизни.

Ни к чему хорошему не приведет.

Тон у него в этот момент невыносимо менторский и скучный до зевоты. Как только Сашка с ним от тоски зеленой не дохнет? Он же кого угодно с состояние сна ввести может…

— Света? Ну ты чего там, уснула? — напоминает о себе брат, — давай скорее, у меня мало времени.

— Вить… — я мнусь, не зная, как начать разговор.