Я думала о ней, был ли там, внутри маленькой девочки, учившейся кататься на велосипеде на десятиметровом балконе, зачаток той темноты, что теперь простиралась рядом со мной?

Мы смотрели на закат, и ржавые перила отдавали воздуху тепло и густой запах железа. Завтра, говорила она, будет дождь. И наутро приходили тучи.

Когда наступает жара, мое сердце бьется в горле и дым от сигарет становится плотным, он висит в воздухе, и от чего-то мне становится страшно смотреть на него. Ветра нет, и лесная подстилка из опавших листьев лежит как мертвая, слизни спрятались где-то там, внутри нее.

По дороге в свой лесной кабинет я нашла в траве большое воронье перо. Нежный пушок у его основания завораживает меня. Я долго искала запах Светланы: принюхивалась к камням и перегнившей листве, подносила к лицу Ленинградскую тушь и тени в палетке с прилавка хозяйственного магазина. Все эти запахи были компонентами, не отражавшими целого. Моя память откликалась на них, но не выдавала точного образа.

Я поднесла перо к лицу и вдохнула его запах. Странно, но оно еле уловимо пахло человеческим потом и пылью. Это именно тот запах, подумала я, запах памяти. Я не могу восстановить его полностью, но могу поймать легкий привкус прошлого.

Я привыкла писать о дороге. Дорога полна образов, и все в ней меняется, даже если ты едешь по бесконечной степи, можно почувствовать, как она наполняет тебя опытом. Дорога – это привычная метафора времени и жизни. Но как писать о жизни, которая началась, длилась и закончилась в одном месте?

Раньше мне казалось, что только движение в пространстве может дать видимость жизни. Но это не так. Трава не меняет своего места. Она рождается в земле из крохотного семени и всю свою жизнь растет на одном месте. Трава преодолевает слой почвы, а затем тянется к солнцу. Человеческий глаз не может заметить роста травы.

Я вспоминаю свой разговор с одной из родственниц. Мы сидели в машине и курили, она говорила мне о Светлане. Она рассказала, как за пару лет до смерти Светланы вся большая семья собрала для нее деньги на операцию на легком. Светке купили билеты на автобус и вручили конверт. Она спокойно приняла деньги и уехала в Иркутск. В Иркутске Светлана не пошла в клинику, а сняла комнату в общежитии, купила новую одежду и крепко запила. Когда собранные деньги кончились, она позвонила бабке и та выслала ей на обратный билет. Светлана вернулась и умерла от туберкулеза на своем диване. Родственница говорила мне это, и я слышала в ее голосе возмущение и снисхождение одновременно.

Я долго думала об этом разговоре. Я согласилась с родственницей и даже осудила Светлану за ее выбор. Светлана знала, что, сделав резекцию легкого, она сможет спасти свою жизнь, но приняла решение не делать операцию.