Цезарь видел, как они упорно рубят мечами убитых и раненых римлян, продвигаясь к городским воротам. Анаксагор старался уничтожить как можно больше легионеров и начальников. Лабиен был обречен. Рано или поздно – причем скорее рано, чем поздно, – один из солдат Анаксагора лишит жизни раненого трибуна.

Цезарь повернулся к начальнику первой центурии. Сейчас Гай Юлий Цезарь во второй раз отдаст собственные, никем не продиктованные боевые приказы. Приказы, придуманные только им. Первый был таким: захватить городские ворота. Точнее, попытаться их захватить. Удастся это или нет, покажет будущее.

Дело в том, что Цезарю становилось все проще принимать решения и отдавать приказы, но у него не было времени как следует над всем поразмыслить. Прежде всего следовало позаботиться о Лабиене.

– Оставайтесь на позиции! Я схожу за раненым трибуном, но если появится Анаксагор, ваша задача – закрыть городские ворота. Все ясно? Что бы ни случилось, окажемся ли мы с трибуном Лабиеном внутри города или за его пределами, ваша задача, твоя и всех остальных, – закрыть ворота и не пустить солдат Анаксагора. Ты понял?

Центурион кивнул, но выглядел смущенным.

– Скажи, что понял, будь ты проклят! – крикнул Цезарь, яростно брызгая слюной.

– Я все понял, трибун!

Цезарь положил руку ему на плечо и крепко сжал его в знак признательности. Центурион был вдвое старше Цезаря, но смотрел на него с восторгом и изумлением. Затем Цезарь повернулся на пол-оборота. Выровнял дыхание. Лучше добраться до Лабиена бегом. Он бросил на землю щит – тот весил слишком много, а скорость имела отныне первостепенное значение. В случае опасности они будут прикрываться щитом Лабиена.

Он бросился бежать, делая непредсказуемые зигзаги, все время поворачивая. В землю рядом с ним вонзились несколько стрел, но быстрый бег и постоянная смена направления затрудняли для вражеских лучников расчет при стрельбе с высоты. К тому же вскоре Питтак приказал им пускать стрелы туда, где собралось больше римлян, к подножию стен, недалеко от больших ворот. Он не хотел, чтобы стрелы тратились впустую на движущуюся мишень, в которую почти невозможно попасть.

– Можешь встать на ноги? – задыхаясь, спросил Цезарь.

– Не знаю, – ответил Лабиен.

 – Не знаю… Но… ты сошел с ума: немедленно уходи… отсюда, – прохрипел он. Боль от стрелы, вонзившейся в левую лодыжку, делала его речь прерывистой.

– Замолчи и вставай, ради всех богов! – велел Цезарь, не желая спорить, поскольку дорога была каждая минута, и потянул друга за руку. – Вставай!

Он поднял его с силой, которая удивила Лабиена.

– Молчи и ступай, или я убью тебя сам! – выпалил Цезарь так властно, что Лабиен прекратил спорить и неуклюже заковылял, опираясь на друга.