Мир, думал он, принадлежит тем, кто может больше других и имеет больше других, а значит, им с Суллой больше никто никогда не помешает. Не посмеет.

Этот Цезарь осмелился пойти против Суллы, когда тот убеждал его развестись с Корнелией, но теперь он исчезнет с лица земли. Таков мир, таким он будет всегда. Свобода для тех, кто правит, для тех, кто начальствует. Остальные – не более чем рабы, прислуга.

Долабелла совсем захмелел.

Привели рабыню со сплошным месивом вместо спины. Девушка дрожала от боли, от страха, от величайшего ужаса.

Долабелла задремывал.

Рабыня забилась в угол и плакала часы напролет, пока изнеможение не пересилило страх и она не уснула.

Сорекс овладел Валерией, которая сладострастно стонала.

Метробий, одетый женщиной, плясал в середине атриума.

Удары плетью сыпались направо и налево.

Рабыни выли от боли.

Сулла бродил между столами, уставленными снедью и вином, шатаясь от выпитого и широко улыбаясь. За время пирушки он покраснел и осунулся. Ноги его заплетались, но он был счастлив быть в своем мире, праздновать великий триумф над всем и вся.

Внезапно подступила тошнота.

Сначала он согнулся от рвотного позыва, затем упал на колени, оперся на одно из лож, и его вырвало.

Между рвотными спазмами он хохотал.

Исторгнув все съеденное за день, он поднялся на ноги и снова направился к столам, ломившимся от снеди. И выпивки. Он вспомнил о Цезаре: тот прозябал на Востоке, вдали от римских друзей, в подчинении у Лукулла. Суллу снова охватило ликование: наконец-то проклятый племянник Мария будет мертв.

Гай Юлий Цезарь по-прежнему не шевелился.

«Ты – племянник Гая Мария», – мысленно повторял он, чтобы подбодрить себя.

Слова Лабиена все еще звучали у него в голове.

– Позови центурионов, – наконец проговорил он.

Лабиен с облегчением вздохнул. Друг постепенно оживал. Он не сомневался в храбрости Цезаря, но тому предстоял первый в жизни бой: никто не знает, как поведет себя человек перед лицом настоящей опасности. Лабиен видел, как Цезарь постигал военное дело на Марсовом поле, затем в военных лагерях, где он оттачивал свои навыки. Цезарь был хорош во всем, не зная равных в рукопашном бою, в быстроте движений, в мастерстве и выносливости во время телесных упражнений.

Лабиен был уверен: преодолев первоначальный страх, Цезарь возьмет себя в руки. Это было необходимо. Обстановка была сложной, а замысел проквестора – подлинным безумием, особенно для них, для центурий, оставшихся на острове и ожидавших возвращения римского флота.

Лабиен и шесть центурионов встали вокруг Цезаря.

– Я возглавлю первую центурию и расположусь прямо перед митиленскими воротами, но достаточно далеко, вне досягаемости лучников, которые могут оказаться на стенах.