Он, видите ли, считал, что у Ивана — серьезно, а я — так, в куклы играю… Кто бы знал, сколько слез было пролито из-за тех самых «кукол». И, наверное, еще будет пролито. Что-то мне подсказывало это. Вполне достаточно существования Горячевой, например. Молодежь где-то строила БАМ, выносила с пахотного поля бомбы, на худой конец, морально и материально поддерживала чилийцев. Я же ничего знать не хотела, кроме Ивана. Наш комсорг, Валера Чертов, еще в апреле заявил, что меня зря в комсомол приняли — полное безразличие к тому, чем живет страна и все нормальные советские люди. Платить же взносы по две копейки за месяц любой дурак может.

Ну и пусть! Для меня важнее очередной привод Ивана в милицию, а не американка Дэвис, защищающая чьи-то там права. Что теперь сделаешь, если я такая? Значит, из меня не получилась ни настоящая комсомолка, ни нормальный советский человек. Мещанка из меня получилась. Прямо-таки хрестоматийная. Ну и Бог с ним! Тут Иван в армию уходит. Без него целых два года жить — подохнешь раньше. И проводы уже завтра. Тоска-а-а…

На проводы я не попала. Может, сама себя чем-нибудь выдала. Может, у отца шестое чувство негаданно появилось.

Только он, увидев, что мы с Никитой собираемся уходить, вдруг спросил:

— Куда это вы на ночь глядя отправляетесь?

— Я гулять иду, — поторопилась выдать папочке заранее приготовленный ответ. Старательно отводила глаза. Никогда еще не врала.

— А я — к Ивану на проводы, — заявил Никита, недобро глядя на отца.

Отец помолчал. Похоже, обдумывал ситуацию. Кивнул Никите:

— Ты можешь идти. Только не напивайся.

Повернулся ко мне и сказал, как отрезал:

— А ты, Катерина, дома посидишь. Хватит гулять. Экзамены на носу.

Пора готовиться.

Я канючила и упрашивала, готовая зареветь. Никита не уходил. Ждал меня. Нервничал из-за непредвиденного опоздания. С трудом сдерживался. Его коробили подобные сцены. В такие минуты Никита ненавидел отца и презирал меня. Я, как правило, обижалась на брата. Но сейчас на карту было поставлено слишком многое, чтобы еще и на Никиту реагировать. А ради Ивана готова всякое унижение стерпеть. Ха! Отца ничто пронять не могло. Он оставался непреклонен. И тогда Никита не выдержал, попытался вмешаться. Взял и сказал, что меня тоже пригласили, что меня тоже будут ждать.

Наверное, решил: отец не будет скандалить, раз приглашение официальное. Куда там! Лишь подлил масла в огонь. Я оказалась и неблагодарной, и дрянью, связавшейся с разными проходимцами, и жизнь свою закончу, как пить дать, под забором, и многое, многое другое. Отец бушевал долго. Когда выдохся, просипел:

— Иди. Иди, если хочешь. Но ты мне после этого не дочь!

Я в отчаянии посмотрела на Никиту. Ну, пусть он придумает что-нибудь! Тот, как будто ждал сигнала, высказался сразу:

— Пошли.