И сами по себе придумывались слова, которые могли бы сказать он или я, но которые почему-то не прозвучали.

Среди ночи меня вдруг что-то дернуло встать. Стараясь не разбудить Никиту, спавшего всегда очень чутко, я разыскала те глупые стихи о бессмысленности человеческого существования, сочиненные накануне. Разыскала и порвала на мелкие клочки. Человек существует для счастья! Вот!

Утром меня, естественно, с трудом разбудили. Надо было собираться к бабушке. Вставать не хотелось. Но вспомнила об Иване, вскочила, как ошпаренная.

Хотелось, чтобы поскорее пролетел этот день.

Ох, как хотелось. Как все дрожало во мне от радостного нетерпения! И уже немного не верилось, что мы вчера действительно ходили в кино и держались за руки, и что Иван на самом деле меня обнимал. Меня, а не Горячеву. Словно приснилось… Я беспрестанно выглядывала в окно. Надеялась хоть издали увидеть Ивана. Так и не увидела. Утро тянулось, тянулось… Мы бесконечно долго завтракали. Невыносимо медленно наряжались. Потом полчаса топтались в дверях, проверяя, не забыли ли чего. А дорога в центр окончательно привела меня в уныние. И только у бабушки время пошло быстрее.

Не успели мы переступить порог коммуналки на Сретенке, как начались бесконечные споры по каждому поводу, шепот и оглядки. Все это занимало мое внимание, отвлекало. Кроме того, бабуля в отличие от родителей поняла все, едва взглянула на меня, и к вечеру увела на кухню. Усадила на старинный табурет и безапелляционно заявила:

— Ты влюбилась. Не отпирайся.

У бабули были такие глаза… Я все выложила ей, как на духу: и про погреб для картошки, и про пуговицу, и про поцелуй в подъезде, а теперь вот про кино и армию.

Ну, кому-то ведь можно рассказать? Если Лидусе и Никите не могу, то хотя бы бабушке. Есть предел для любой тайны.

Бабушка слушала внимательно, иногда покачивая головой. Не ругалась, не обвиняла. С сожалением произнесла:

— Как я тебе завидую.

Меня это потрясло. Значит, мне можно влюбляться? Даже если до совершеннолетия далеко? Значит, это не стыдно? Бабушка помянула Шекспира. Что-то там о бедной Юлии. Я была не согласна. Не причем здесь вовсе Ромео и Джульетта. Нельзя сравнивать обычаи средневековой Италии, да еще в представлении Шекспира, с моралью рядового советского человека.

Джульетта в свои тринадцать была девушкой. Я в свои неполные пятнадцать в глазах окружающих — подросток. И так трудно совместить свои ощущения с представлениями взрослых. Бабушка же заняла совсем другую позицию. По ее мнению, только любовь и стоила трудов и жертв. Но бабуля все-таки подбросила ложку дегтя в бочку с медом:

— К сожалению, у меня нет полной уверенности, что ты не потеряешь голову. При таком-то воспитании…

Что она хотела сказать, я не совсем поняла.