Музыка громыхнула, но гневный крик Шурыгина перекрыл ее:

Петр Петрович задохнулся негодованием – тайные опасения оправдались. Его малышка и… Егор. Еще неделю назад он не мог вообразить такого! Он против, категорически против! Немыслимо! «Что Кречетов делает? Что он делает?» Целует… При всех! Чувства смешались и превратились в одну огромную тучу черного цвета. Брови сомкнулись на переносице, на лбу собрались морщины, дыхание замедлилось, сжатые губы побледнели. «Что он делает? Что он делает?!!» Нет и нет!..

Шурыгин, испепеляя взглядом Кречетова и стараясь не смотреть на Катюшку (но возможно ли это, когда происходит такое?!), стал медленно и грозно подниматься со стула. До землетрясения, цунами, снежной лавины, смерча оставались считаные секунды.

– Папа, – неожиданно рука Полины легла на плечо Петра Петровича.

– Папа, – Оля, сидящая рядом, накрыла ладонью его правую руку.

– Петр, – Люба накрыла ладонью его левую руку.

В глазах на секунду потемнело, голова закружилась, а затем… А затем вспыхнул свет. Землетрясение, цунами, снежная лавина и смерч замерли на подходе. Катя и Егор уже не целовались, они шли к столу. Он – уверенный («и, конечно же, наглый!»), она – смущенная, взволнованная («и счастливая?»). Петр Петрович посмотрел на Олю, затем – на Любу и неожиданно почувствовал, как бесконтрольный гнев отступает. Стало легче, может, от того, что появилась определенность? Или была иная причина?..

– Папочка, я тебя очень люблю, – торопливо произнесла Катюшка, – но я и Егора люблю, понимаешь?

– Понимаю, – ледяным тоном произнес Шурыгин. – Ты, Кречетов… – начал он убийственную речь, – ты, Кречетов…

– Петр Петрович, – спокойно перебил Егор, – предлагаю перемирие.

Ослабив галстук, он по-джентльменски выдвинул Катин стул, усаживая ее.

– Папа, – требовательно произнесла Полина.

– Папа, – умоляюще произнесла Оля.

– Петр, – тихо произнесла Люба, но он услышал.

Шурыгин набрал в легкие наэлектризованного воздуха, с шумом выдохнул и понял, что проиграл (не зря хитрая Рада юлила! не зря!). Однако осознание этого почему-то не расстроило. Петр Петрович прислушался ко внутренним ощущениям и не нашел ни злости, ни раздражения – одна досада. Тяжело расстаться со своей малышкой, да и Егор – еще та заноза! Но… опять это «но»! А кому бы еще он смог доверить ее? Разве есть такой человек на свете? Больше нет. Трудно пережить взросление дочерей, как же быстро летит время… Но он должен.

– Перемирие только до завтра, – буркнул Шурыгин и едко с удовольствием пошутил: – И знаешь что, Кречетов, теперь я не стану платить тебе за работу, мы же почти родственники.

– Папа! – Катюшка бросилась к нему, обняла и поцеловала в щеку.