Наконец ее рассказ подошел к концу, и она переключилась на меня:

– Никогда не бывала, а теперь и вовсе не погляжу, с этой войной проклятой, да смутой. Когда она хоть кончится?

– Теперь скоро, царя вот выбрали – значит, смуте скоро конец.

– А сказывали, что царем какого-то немца-басурманина выбрали, правда ли?

– Нет, он православный, – хмыкнул я.

– А как же: вот как тебя. Да и ты, поди, видала, он же с нами сейчас пришел. Ты как рассветет, ворон не лови, а смотри во все глаза. Так царя и увидишь.

– Ой, да как же я его узнаю?

– Ну, это просто, у кого рожа самая злая – тот и царь.

– Конечно, правда: посмотри на меня, разве эти глаза могут соврать?

– Ой, врешь ты все!..

Утром, осторожно высвободившись из объятий, я быстро оделся и вышел во двор. Сладко потянувшись, услышал скрип снега и, обернувшись, увидел невозмутимые лица Аникиты Вельяминова и Анисима Пушкарева.

– Так сон твой охраняем, царь-батюшка, – ответствовал стрелецкий полуголова.

– Я вижу, как вы охраняете, – пробурчал я, – того и гляди, лихие люди украдут государя вашего, а вы, лиходеи, и знать не будете.

– Грех тебе говорить такое, Иван Федорович, нешто тебя потревожил кто, али помешал чему? – скроил умильную рожу Анисим.

– А чего, дело молодое, а я не такой дурак, как твой кравчий или стольники со спальниками-дармоедами. Скоро из царя схимника сделают!

– Анисим! – повысил голос Вельяминов.

– Так, всё, прекратили базар! Лучше расскажите – от лазутчиков вестей нет?

– Тихо все, государь, не знают воры о том, что мы идем.

– Тогда седлайте коней, нечего засиживаться!

Аникита с Анисимом бросились выполнять распоряжение, а я обернулся и увидел, как на меня изумленными глазами смотрит хозяйка двора.

– Чего ты, красавица, смотришь так, будто чудо какое увидела?

– Они тебя государем назвали… – прошептала она еле слышно.

– Ну вот – видишь, и царя повидала.

– Прости, государь, – кинулась молодая женщина в ноги.

– За что простить, али неладно получилось? Поднимайся давай, застынешь чего доброго. Как зовут-то тебя, красавица?

Услышав ее имя, я будто окаменел. Перед глазами проплыли картины прошлого, кабак на окраине Новгорода, схватка с его хозяином, наша жизнь в тереме, потом острог у Поганого поля, рассказ Ксении и перекошенное от ужаса лицо Золтана Енеке. Наверное, вид мой в это время стал страшным, и Настя, невольно вскрикнув, отшатнулась от меня и прижалась к бревенчатой стене избы. В этот момент отворилась дверь, и из нее кубарем вылетел растрепанный и босой Сенька и опрометью бросился между нами, загородив сестру.

– Береги сестру, парень, – грустно усмехнулся я и на негнущихся ногах пошел прочь.

Вскочив в седло, обернулся к своим спутникам и махнул рукой, дескать, трогаемся.