А я оказался покрепче (ну, или Александр Григорьевич еще до моего появления в деревне успел изрядно к беседе подготовиться), так что к отведенной мне клетушкк спать сам дошел. Где и проспал до полудня.

А еще через день я очутился в этой Павловке. Через день — потому что штаны мои бабы латали почти два дня. И, хотя один карман с задницы испарился, с первого взгляда я бы не определил, где они порваны были. И со второго — тоже, разве что на ощупь: "заплатки" мне показались более жесткими. Так что в Павловке я очутился уже в целых штанах — и с бумагами, которые, правда, остались у Свиньина: он-то, оказывается, с месяц назад купил кузнеца, но тот, зараза такая, взял да и помер, даже до Свиньино не добравшись. Так как кузнец помер еще где-то на севере Подмосковья, в местной церкви его не отпевали, да и покойника в качестве такового отставной поручик еще не оформил: далеко до Тулы было ехать чтобы бумаги нужные выправить — да и дело это было не срочное. А так как кузнеца тоже Никитой звали… может зря я хвастался, что вот такой нож, коим от волков и отбился, сам отковал?

Понятно, что спьяну… однако бумагу мы подписали полезную: я "доверяю и впредь управлять поместьем Павловка поручику Свиньину", а поручик Свиньин "назначает дворянина Никиту Алексеевича Павлова своим единственным наследником". Там еще много чего написано было, так что терминировать отставного поручика мне становилось исключительно невыгодно, но если подождать… Александру Григорьевичу, оказывается, было уже слегка за полтинник, а в это время, насколько я помнил из учебников, средняя продолжительность жизни были меньше тридцатника. Так что поживу пока так, освоюсь…

По прямой до Павловки, как сказали мне мужики, было верст пять, но по прямой кроме довольно-таки непроходимого леса ничего не было, так что ехали мы по… в принципе, это можно было назвать и "дорогой": на маршруте деревья выше трех метров почти и не встречались. Мы — это я, два мужика, поочередно правившие телегой, и шесть баб и девок.

Меня несколько удивило, что в семи деревенских избах у Свиньина крепостных проживало почти две дюжины семей (сколько точно, он не сказал), а эти восемь человек были теми, "что остались из павловских крестьян". Я поначалу даже удивился такой высокой смертности, но одна из девок — по имени Матрена — сообщила, что "померли-то четверо мужиков и пять баб", а остальных мой щедрый хозяин продал, поскольку прокормить не мог. Собственно это Матрена сама-то оказалась не из Павловки, мне ее Александр Григорьевич выдал в качестве "компенсации за утраченное" — как и прочих баб, а «старожилами» Павловки были лишь двое мужиков.