Она пристально посмотрела на Шуру и выслала её из кухни, подозрительно поглядывая на молоко, стоявшее в огромном эмалированном ведре. Машинально положив ампулу снова в карман, Шура взяла таз с водой и мыло, думая только о том, как бы не споткнуться, у неё подкашивались ноги.

После рабочего дня, когда ребята собрались на кухне ужинать, Шура рассказала, что её вызывал гестаповец и отобрал у неё ампулу с ядом. Не закончив рассказ о том, что там было, она закрыла лицо руками и заплакала.

— Надо разобраться, — сказал Вова, — а в панику бросаешься зря.

За столом воцарилась тишина. В этот вечер никто не притронулся к ужину. Все поняли, что история с ядом не кончится так просто, санитарка, конечно, может сказать что угодно, но ведь ей поверят больше, чем русским ребятам.

Шуру забрали ночью. Люся видела в окно, как её, избитую, с растрёпанными волосами, провели через двор в кирпичную пристройку с решётками. Она шла, еле передвигая ноги. Солдат открыл дверь и толкнул Шуру прикладом автомата так, что она упала через порог.

Затем посадили в подвал Жору, Люсю и Вову, но отдельно от Шуры. В подвале было темно, холодно, сыро. За дверью раздавались мерные шаги часового. Ребята долго не могли придти в себя и сидели молча. Но вот шаги часового стали глуше.

— Давайте, ребята, договоримся, как держаться — предложил Вова. — Будем отвечать, что ничего не знаем. Согласны?

— Согласны-то согласны, — начал Жора, — но я думаю, Вова, так: лучше объявить, что яд нашёл я, а не Шура.

— Нет, Жорка, не выйдет. Ведь санитарка всё видела, — сказала Люся.

Шаги часового раздались у двери. Все замолчали.

Жора мысленно готовился к истязаниям и дал себе слово, что бы с ним ни случилось, ничего не говорить этим мерзавцам. Люся думала только о Шуре и тихо шептала:

— Шурочка милая, что же будет с тобой?..

Вова упрекал себя в том, что вовремя не отобрал яд у Шуры. А теперь разве эти звери поверят ей? «Как же это я прозевал?» — сокрушался он.

…Гестаповец с круглыми ледяными глазами сидел за столом, не сводя тупого жесткого взгляда с Шуры. На ней, вместо платья, болтались лохмотья, лицо было в ссадинах и синяках. Она не могла стоять — её поддерживали двое охранников.

— Ты большевичка? — спросил переводчик.

Шура подняла голову. Да, этот немец совсем не похож на того, седого, улыбнувшегося ей. Твёрдым голосом она ответила:

— Я советская школьница.

— Где взяла ампулу с ядом? — допытывался переводчик.

— Подобрала на полу в госпитале.

— Я уже ответила, — повторила Шура.

— Ты хотела вылить яд в молоко?

— Если б хотела, то вылила бы, не побоялась!

— Но тебя остановила санитарка?

— Вы лжете, вы просто фашистский холуй, мерзавец!

Переводчик торопливо перевёл её слова. Гестаповец сразу переменился в лице. Он встал из-за стола, взял пистолет.