Она поставила на стол медную кастрюлю, из которой валил пар. Запахло картофелем. Все невольно открывали рты и облизывали сухие губы, жадно глядя на миски, в которые Люся начала разливать приготовленный ужин. Похлёбка была тёмная, жидкая. Хлеб, к удивлению всех, оказался не чёрным, каким кормили в лагере, а тёмно-жёлтым. Твёрдую, как кирпич, крохотную буханку разрезали тонкими ломтиками и положили на середину стола. Вова, рассматривая кусок хлеба, удивился:

— Почему он рассыпается, как песок?

— Ты, Вова, ешь! — посоветовала Шура.

— Да я ем. Только хлебушко-то, кажется, из дерева.

— Правда, хлеб ненормальный, — съехидничал Жора.

— А я хотел бы ещё кусочек получить, — серьёзно сказал Костя.

Шура посмотрела на него с сочувствием. Хлеб исчез необычайно быстро, будто его и не было.

— Может, хоть похлёбки добавишь? — попросил Жора.

— Это можно, — ответила Шура за Люсю. — Пока что фрау гнилой картошки не пожалела.

Люся налила мальчикам ещё по черпачку и остаток опрокинула в свою миску.

— Нет, — заключил Жора, — в Германии, наверное, кругом все фашисты и гады подлючие…

«Может быть, и не все», — подумал Вова, вспомнив почему-то внимательные глаза Макса. Вот Макс — он не похож на Эльзу Карловну и её папашу, на тех немцев, которых они видели в лагере. Чем не похож — Вова сказать бы не смог и с товарищами об этом говорить пока не решался. Мало ли, как они поймут его… Макс, хоть и батрак, а немец. Интересно, почему он так хорошо говорит по-русски?

Только ребята разговорились, покончив со скудным ужином, как на пороге бесшумно появился старик. Он дважды повернул выключатель. Свет погас и зажёгся вновь. Указав мальчикам на дверь, старик подождал, пока они вышли, и повелительно показал на девочек, а потом на стол. Девочки заторопились убирать со стола и мыть посуду.

Однажды девочкам посчастливилось лечь спать рано — хозяйки не было дома. Аня тотчас уснула. Она уставала больше других. Шура и Люся шёпотом переговаривались. Люся рассказывала про Эльзу Карловну:

— Как она ест! Ты бы только видела, Шура! Сядет за стол, а рядом посадит пса, огромного, мордастого, и тот ждёт, облизывается. Я иногда стою за ширмой, смотрю в щёлку, чуть не умираю со смеху. Она ему в рот кладёт большие куски мяса, а сама прищурит свои огромные глазищи, чавкает…

— Зато нас кормит гнилой картошкой и опилками. Колбасники проклятые! — коротко заметила Шура.

— Ты знаешь, — шептала Люся, — я смотрю на неё и представляю, — и сейчас вот, как закрою глаза, тоже представляю, — что это не Эльза Карловна, а знаешь кто?

— Паук. Пузатый, страшный, большой паук. Сидит этот паук недалеко от своих сетей и поджидает. Он знает: жертва попадётся в сеть. Тогда паук подползёт и будет сосать её, пока она не сдохнет. Вот так и Эльза Карловна.