Им пришлось подняться на три этажа вверх по крутой старой лестнице, пройти на другую сторону коридора, в котором узнал складские помещения для спортивного инвентаря, а дальше спуститься на четыре этажа вниз. В нос ударил запах антисептика, спирта и бинтов.

— Боже, что случилось с твоим парнем?! — послышался голос женщины. Юра уже открыл рот, чтобы опровергнуть то, что он является ее парнем, но Яра на это даже не обратила внимание.

— Ему щепка в бровь попала.

Его усадили на скамью, обтянутую резиновой клеенкой, хотя про себя он решил, что она похожа на кушетку, только довольно высокую.

Он покорно убрал руку от лица, пока шершавые пальцы прощупывали область вокруг.

— Повезло тебе, что глаз не затронут. Медсестра сегодня, как назло, пораньше отпросилась. Я тебе сейчас дам раствор, промой ему рану, пожалуйста, пока я схожу за инструментами.

— Придется зашить, не переживай, к свадьбе все заживет.

Он хотел добавить, что к свадьбе, которой никогда не будет, вряд ли что-то сможет зажить, но решил промолчать. Рядом поставили что-то металлическое, послышались удаляющиеся шаги, и врач вышла.

Юра положил ткань, которую продолжал сжимать все это время, рядом с собой, и почувствовал, как Ярослава вклинивается к нему между ног.

Она аккуратно приподняла за подбородок его лицо, скользя пальчиками по коже, покрытой однодневной щетиной, отжала бинт и легонько приложила к ране, из которой, как ему казалось, уже перестала идти кровь.

Раздирающая боль полоснула по лицу, распространяясь и противно пульсируя. Жжение словно разрывало кожу изнутри. Он дернулся, схватившись за нее, впиваясь пальцами в тело.

— Ты ведь уже большой, ну-ка терпи! — тихо произнесла Яра, легкими движениями смывая кровь вокруг пореза.

— Больно, — буркнул Юра, напряглась всеми мышцами и чувствуя, что сейчас зажжет с новой силой.

— У парней болевой порог ниже, а нам еще рожать надо, — как-то сумбурно произнесла она, а он не смог удержаться, чтобы не подколоть:

— Ты так сказала “нам”, будто нам с тобой.

— Начинаешь шутить свои дурацкие шутки, это уже радует, значит, жить будешь.

— И сколько же рожать “нам”? — решил продолжить, замечая, что с разговором отвлекается от боли.

— Кажется, я влип, — пробормотал еле слышно, а после сразу осознал, что впивается руками в ее талию.

Кожа под подушечками пальцев была нежная до такой степени, что казалась бархатной. А он продолжал сдавливать, оставляя синяки, хватаясь за нее, как утопающий за соломинку.

Ярослава молчала, а он не хотел отпускать ее.

Воображение подкинуло ему другую яркую картинку: в какой позе можно еще так же держать руки, отчего его уши покраснели, а ему стало нестерпимо жарко.

Больно уже не было.