Вера от испуга закатилась в реве, забилась словно в родимчике, и мать, подхватив девчушку на руки, осерчало крикнула отцу, чтобы унес птицу от греха подальше, не мучил ее и не пугал ребенка.

Больше отец тозовку не брал на ток, добывал птицу конскими петлями.

— Косачей-то, Петро, дружкам не раздавай, — просила мать. — Пусть наши попробуют. А то я тебя знаю, шары зальешь винищем, — все раздашь.

— Я, мать, когда чо раздавал?! — домовито и раздраженно отозвался отец, поправляя сбрую на кобыле. — Я ежели чо кому суну, дак тех же отрубей чушкам добуду. Да…

— Ванюха! — кликнул он сына, в остатний раз оглядывая телегу. — Завтра сбегай, петли проверь.

— Н-но, — проворчала мать. — Кого посылашь?! Проверит он…

— А чо, уже большой…

— Ага, большой… Ладно, езжай. Сходим вместе, поглядим.

Отец собрался в деревню получить христорадную милостыню — лесниково жалованье и запастись харчами, потому что в казенке, где в сусеках хранили съестные припасы, и мышам-то нечем было харчеваться. Ушли возмущенные — нет худа без добра… Мать уже ширкала долбленым осиновым совком по днищу мучного ларя, наскребая жменями муку, чтобы замесить тесто на хлеб и пресные лепешки.

— Ой! — всполошилась мать. — Чуть не забыла с этой колготней…

Вынесла завернутую в холстину вяленую сохатину да четыре пары овечьих носок, связанных тянучими метельными вечерами, и уложила все в телегу под сено.

— Не потеряй, отец… Тут как раз всем носки: Илье с молодухой, Шуре, Тане. Которые осенью вязала, теперь уж, поди, в труху сносили, а еще холода нагрянут.

Отец растащил тесовые крылья ворот, сел в телегу и, подобрав вожжи, глянул с довременной виной и раскаяньем на мать и ребятишек, сиротливо жмущихся друг к другу.

— Не забудь, Петро, аржаную муку будешь брать и белой прихвати, — кулич пекчи к Пасхе… Да смотри, отец, не загуляй в деревне, а то вся зарплата улетит кобыле под хвост. А у нас муки, соли да чая — кот наплакал. День-два — и можно зубы класть на полку, неча будет кусать.

— Не, не, не!.. Ты, Аксинья, даже и не переживай, я — мухой, одна нога там, друга здесь. Може, седни зарплату получу, харчишек запасу и назадь…

По тому, как запальчиво божился и сулился отец, — себя уверял, домочадцев обнадеживал, — при этом не глядя в материны глаза, блудя лукавым и виноватым взглядом по двору, мать обреченно поняла: загуляет во всю ивановскую, и об одном лишь молила безгласо, чтоб вся зарплата не улетела в ненажорную глотку, чтоб скорей выгулялся.

— Взял бы сюда бутылочку, Петро, вот и Благовещенье бы отвели, а там и Пасха… — даже без малой надежды советовала мать.

Отец выудил из черного галифе засаленный кисет, скрутил самокрутку и, пыхнув махорочным дымом, вздохнул тяжко:

— Ладно, поехал я… За скотиной присматривайте.