Самый клев… Ладно наудил и продал выгодно… А потом лесхоз турнул на два дня в лес жерди рубить… на огорожу. Так что, ты не думай… Вчера вечером маленько с Гошей посидели…

— Этот идол окаянный кого хошь с пути собьет. Нету на него пропасти…

Гоша смекнул, что баба и до него добралась, а посему и возмутился, но решил Петро оправдать:

— Ты, Ксюша, понапрасну мужика не хай… тоже мне, хаянка!

— А-а-а, вас хай, не хай, что об стенку горох, — проворчала мать. — Черного кобеля не отмоешь добела.

— Ты вот ругашься, а он ить полну телегу харчей наворотил…

— Хошь сам живой обернулся, и то слава богу…

— Все, бедный, переживал: как там Ксюша с ребятишками…

Пока Гоша утешал, тихомирил мать, отец завалил долгую, тонкую березу, смахнул бритким топором сучья, разделся до белых кальсон и вошел в реку, пробуя жердиной глубь.

— Ой, отец!.. — истошно завопила мать. — Не суйся в речку!..

Опоздал ее обережный вопль: шагнул отец от затопленных верб, тут же и ухнул с головой в пучину, и сглотила мужика речка… Бестолко металась по берегу мать, беспамятно вопила Гоше Хуцану, вусмерть перепужав детишек. Вынырнул отец почти на стрежене, уносимый бурливым потоком, стал заполошно молотить руками, выгребая к тальникам. И лишь с полверсты от брода чудом прибился к подмытой и поваленной иве, судорожно уцепился за гибкие ветви, и, очнувшись от слепящего страха, отпыхался, потом, перебираясь от сучка к сучку, выполз на высокий становой берег. Шатко поковылял, хотя хмель с перепугу да в стылой реке махом вышибло; кружилась и ныла голова, перед глазами роились сверкающие красные мухи. Когда посиневший, ознобленно клацающий зубами, притрусил к дороге, накинулся на него Гоша Хуцан:

— О, мама-дура! Куда полез?! Кого… смешить, она и так смешная. Вот уж верно, ума нет — беда неловка…

— Ладно тебе, Хуцан, закрой поддувало — жар высвистит, — огрызнулся отец. — Распазил хайло… Чем лаяться, достань бутылку да налей. Видишь, поди, зуб на зуб не попадат.

— О, это мы, паря, махом…

Выпив, мужики выпрягли коней и, стреножив треногами из ссученного конского волоса, пустили на скудный апрельский выпас. Запалив жаркий костер, варили мясное хлебово, не забывая прикладываться к бутылке. Когда семейство брело к дому, уже долетала хмельная мужичья песнь. Отец, фронтовик, завел боевую, а Гоша Хуцан, хоть и в тылу с бабами воевал, но тоже подтягивал:

— Вот и прошло Вербное воскресенье, — неведомо кому промолвила мать, когда подошли к дому. — Завтра Страсти Господни…

Утром мать снова явилась к реке, прихватив и ребятишек, которые едва волочили ноги, — со вчерашнего полудня и маковой росинки во рту не ночевало.