— Да куда я от тебя денусь…

Особенно теперь, когда запасы моей любви к нему, незаметно копившиеся много-много лет, вдруг оказались нужны.

— Я сделаю все, чтобы ты больше никогда не плакала. Если я сумел измениться ради Матвея, я сумею и ради тебя. Ты стоишь этого, по-настоящему стоишь.

Говорят, только первая любовь бывает настолько сильной. Еще говорят, что она такой только кажется — просто потому, что у нас нет иного опыта.

Но это неправда. У меня был опыт.

Я влюблялась и засматривалась на однокурсников. Я любила мужа. Я очаровывалась другими мужчинами даже потом, когда он разбил мне сердце.

Но только сейчас мне кажется, что это все было бледными тенями того настоящего, что я ощутила впервые в четырнадцать лет. Того, что вдруг воскресло сейчас, когда мне намного-намного больше. Такое же яркое, наполняющее всю жизнь ослепляющей радостью, а кровь — искристыми пузырьками.

Никому об этом не расскажу. Зачем зря расстраивать людей? Пусть она будет только моей — моя первая и настоящая любовь.

Чай пришлось заваривать заново. Илья не хотел отпускать мою ладонь, словно боялся, что я захохочу и, крикнув: «Обманула дурака!» вылечу в окно на метле.

И Матвея прихвачу. Из таких мальчиков и получаются Кощеи Бессмертные, я точно знаю.

Я поставила на стол еще две чашки, на этот раз с нормальным черным чаем. Говорила же, что успокоительный не поможет.

За окном взрывались петарды, часы бежали вперед неумолимо, но мне нужно было еще немного времени, чтобы успокоиться.

— Как у тебя получилось подружиться с Мотькой? От ненависти до любви и вот это все?

Илья кинул на меня укоризненный взгляд.

— Что? — удивилась я. — Ты же планируешь изменяться и добиваться. Я должна знать, что меня ждет.

— Ну, для начала я чуть не свихнулся.

— Почему «чуть»? — я быстро закрыла рот руками. — Молчу-молчу.

— Иди-ка сюда… — он снова сгреб меня в объятия и устроил у себя на коленях. Так было неудобнее, но намного приятнее. — Будешь получать наказание за каждый ядовитый комментарий.

И он лизнул меня в шею и слегка прикусил мочку уха.

— Я не поняла — ты запрещаешь или поощряешь? Какие-то противоречивые сигналы… — пробормотала я, плавясь от нежности.

— Запутываю и лишаю воли к сопротивлнию.

— Ты не отвлекайся. Сошел с ума, ладно. А дальше-то что?

— А дальше стало понятно, что надо что-то с Матвеем делать, обратно уже поздно засовывать. Отчиму и своего одного по горло было. Куда ж его девать?

— Тот самый момент, когда ты вспомнил обо мне, да?

— А вот и нет, — он нахально улыбнулся.

— Что-о-о?! — возмутилась я.

— О тебе потом. Сначала хотел куда-нибудь сплавить, но совесть не дала. Потом дико злился: на себя, на Мотьку, на Варю — что не сказала с самого начала, что не сказала потом, что посмела умереть.