Менять что-то уже было поздно.

Обычно, конечно, я так не работаю. Но как оказалось, из неформальных разговоров с сотрудниками колоний можно почерпнуть гораздо больше информации, чем из безликих, написанных под копирку, характеристик. Жаль только, мы раньше не поговорили. Потому что когда решался вопрос о помиловании, и я, и Тамара Сергеевна как раз находились в отпуске.

Из материалов собранного на Реутову досье я, конечно, знал, что муж с ней развелся. Однако для меня стало полнейшим шоком, что сама Реутова об этом ни сном ни духом! Уже на этом моменте нашего разговора с Томилиной я напрягся. А уж когда Тамара Сергеевна намекнула, что среди заключенных ходит упорный слух, что Реутова взяла на себя вину мужа, стало очевидным, что ситуацию нужно спасать.

Теперь вот стою, смотрю и не пойму, она вообще держится, нет?

Жалко девку до безумия. До раскаленных белых всполохов перед глазами. Почему? Наверное, потому что очень хорошо могу понять ее чувства. Предательство само по себе — неприятная штука. А предательство такого масштаба — почти смерть. И это вовсе не образное выражение. В такие моменты внутри действительно что-то умирает. Я боялся, как бы она какой беды не наделала. Мало ли, что может стукнуть в голову бабе, да?

А еще тесты… Внимательно вглядываюсь в мертвый космос ее темных глаз. Ну не пройдет же! Не пройдет она их, как пить дать. А если каким-то чудом удастся получить допуск к работе, она наверняка рано или поздно к чертям сорвется. Это просто вопрос времени. Мне такие напряги нужны? Нет. И что прикажете с этим делать?

Надо бы хоть Стрельникова порасспрашивать, что да как. Она вообще вменяемая?

Докуриваю в две яростные затяжки.

— Кать, познакомьтесь. Это Валеев Таир Усманович. Наш шеф.

— Очень приятно. Кэт. Вы хотите что-то обсудить? — спрашивает в лоб.

— Я хочу убедиться, что вы нормально добрались, — сдабриваю голос иронией.

— Ввиду последних событий? — парирую я. — Были. Пойдем, я все покажу.

— Таир Усманович… — окликает порядком сбитый с толку Стрельников

— Ты здесь подожди, Миш, ладно? — одергиваю его. Должен же он понять, что я хочу без свидетелей перекинуться с девочкой парой слов. Ну и вообще присмотреться к ней повнимательнее.

Машинально забираю из рук Кэт рюкзак. Что-то мешает. Без всякого дергаю сильней. Сопротивление усиливается. Опускаю взгляд и, наконец, понимаю, что Кэт тупо тянет его обратно.

— Ты из феминисток? — прикладываю таблетку к двери, пропуская девчонку в подъезд.

— А у вас с этим проблемы?

Оборачиваюсь. Внимательно вглядываюсь в лицо, сейчас больше похожее на посмертную маску, и сходу многое про нее понимаю. Девочка порядком пришиблена. Наезжает без огонька. Но я легко могу представить ее другой — дерзкой, острой на язык, строптивой.