Благодаря стараниям матери ее платья выгодно подчеркивали достоинства ее стройной фигуры, гармонируя при этом с ее рыжими волосами.

Но произвести фурор Грейс была не способна. А иногда испытывала такую робость, что едва могла говорить.

Чуть позже Колин прислал одно из своих редких писем, в котором поздравлял ее с успешным светским сезоном.

Грейс стало совестно оттого, что она в какой-то мере ввела его в заблуждение, и потому отправила ему небольшой автопортрет, на котором изобразила себя в образе разряженной мышки, сидящей в углу бального зала и наблюдающей за тем, как танцуют другие.

Однако в самом письме истинное положение дел не прояснила. Ведь нарисовать куда легче, чем изложить ситуацию словами.

На это Колин ничего не ответил.

Грейс тем не менее предположила, что он все же посочувствовал ей. И даже, возможно, сожалеет, что его нет рядом, чтобы танцевать только с ней.

И в эту свою фантазию Грейс постаралась поверить.

Колин не появлялся в Лондоне до следующего года, когда Грейс исполнилось девятнадцать.

За сутки до того, как его корабль должен был войти в Портсмут, у нее случилось нервное расстройство, и два дня спустя она чувствовала себя совсем больной.

Колин определенно находился в Лондоне. Родители Грейс видели его, и он весьма проникновенно, по словам матери, сказал им, что ему очень дороги ее письма. Однако ее саму он так и не навестил.

Но Грейс не нужны были похвальные речи по поводу ее писем. Она была достаточно взрослой, чтобы понимать, чего ей хочется в действительности.

– Возможно, он приедет на бал сегодня вечером, – предположила Лили. И тут же спросила: – Как ты думаешь, тот факт, что лорд Свифт прислал мне фиалки, может означать, что у него серьезные намерения?

Грейс не испытывала особой зависти к сестре.

Ей не хотелось бы быть центром всеобщего внимания. Она чувствовала себя гораздо комфортнее, танцуя со вторыми сыновьями аристократов или с будущими викариями. И ей действительно нравилось сидеть где-нибудь в углу, откуда она могла наблюдать за танцующими. Было не так-то легко запечатлеть в памяти чье-то лицо, чтобы изобразить его на следующее утро или даже в тот же вечер. И если типаж был очень интересным, а также имелись опасения, что позабудутся некоторые детали, Грейс могла полночи оставаться у мольберта к немалому беспокойству своей матери.

В сущности, Грейс обращала внимание на молодых джентльменов лишь в том случае, если, с точки зрения художника, они обладали достаточно любопытной внешностью. И, по словам матери, именно этим объяснялось то обстоятельство, что те, в свою очередь, тоже не питали к ней большого интереса.

Но Грейс это ничуть не огорчало.