Хотелось бы, конечно, еще видеть ее лицо, запрокинутую в экстазе голову, приоткрытый рот, а также глаза, горящие страстью и… любовью.

Была ли Грейс с ним?.. Какое это имеет значение? В конце концов, она лишь снится ему. Поэтому она будет с ним… Как проявление чистой чувственности, чистого желания.

Колину, конечно, не хватало реальной Грейс с ее глубоким пытливым умом. Впрочем, та ведь не смогла бы быть столь чувственной. Реальная Грейс была милой и очаровательной, но слишком уж серьезной и добропорядочной.

И с этой мыслью о реальной Грейс он чуть ли не с ревом извергся в нее воображаемую, словно со штормовой волной пересылая ей и свою любовь, и отчаяние, и чистейшее вожделение.

Затем его колени ослабли, и он выскользнул наружу, испытывая глубочайшую благодарность своему спящему сознанию за то, что оно наконец-то позволило ему предаться любви с Грейс, вместо того чтобы развеять ее образ за мгновение до соития.

Колин до того устал, что казалось, будто окружающая темнота буквально проглатывает его. Он распрямился, стукнувшись обо что-то головой, и рухнул на противоположное сиденье. Грейс, конечно же, исчезла… И он вновь был один в движущейся карете.

Тоска по ней пронизывала болью, между тем как его продолжала окутывать надвигающаяся темнота.

– Ты – моя… – проговорил Колин в качестве напоминания на тот случай, если больше никогда не встретится с воображаемой Грейс. – Теперь ты моя.

Но эти слова, конечно же, упали в пустоту. В своем сне он остался в одиночестве. И потому никакого отклика не последовало.

Ну вот и свершилось… Леди Грейс Рейберн уже не девственница.

Хотя мужчина, обесчестивший ее, похоже, этого даже не осознает.

Колин лежал на спине на противоположном сиденье, одна его рука находилась поверх завязанных глаз, другая свисала вниз, касаясь пола кареты. Он был одет, но передняя часть его бриджей была распахнута настежь, являя взору его орган… Вид которого Грейс сейчас не очень-то нравился, хотя до этого она находила его весьма привлекательным. Так что даже хотелось к нему прикоснуться.

Теперь такого желания она не испытывала, однако кому-то все же надо было застегнуть на Колине бриджи, прежде чем карета остановится.

Оглядев саму себя, Грейс невольно содрогнулась.

Ее платье было разорвано, сорочка тоже. Хорошо хоть, что она никогда не надевала в дорогу корсета, потому что в противном случае Колин, возможно, зубами перегрыз бы китовый ус.

Кроме того, на ее бедрах была кровь. А еще Грейс испытывала боль. И довольно-таки сильную.

Несмотря на подкатывающие к горлу слезы, Грейс заставила себя обдумать произошедшее. Она получала удовольствие от процесса вплоть до момента непосредственного соития, которое доставило весьма неприятные ощущения.