Всё кладбище по периметру было оцеплено конными донцами полка Иловайского 12-го!

Французы поняли, что отступать некуда. И хотя на их стороне было численное преимущество, нечувствительность к ранам, невосприимчивость к смерти, но укоренившийся в подсознании страх перед казачьими пиками оказался сильнее.

Бонапартисты дрогнули и бросились врассыпную. Кладбищенская земля задрожала под тяжёлой поступью рыжих жеребцов, и долгое, протяжное «ура-а-а!» гулко разлилось под быстро розовеющим небом.

Но самое удивительное, что в первых рядах лавы в ломаный строй перепуганной французской нечисти ворвался на белом арабе мой грозный дядюшка Василий Дмитриевич! А чего я должен был ждать? Родня есть родня, у нас своих не бросают…

Рассвет вспыхнул, как всегда, неожиданно. Лихие донские кони пронесли своих хозяев через всё кладбище, растаптывая падающих под солнечными лучами скелетов в серую пыль! Не знаю, сколько их было, скольких привело баскское заклятие, знаю лишь, что в то утро не ушёл ни один, и ни один больше не поднимется топтать нашу землю, уж это точно!

…Утром следующего дня я стоял навытяжку в дядиной горнице. Генерал в мундире нараспашку попивал свой излюбленный кофе, вяло выслушав мой доклад. Его куда больше вдохновляла маленькая серебряная икона Путеводительницы…

— Так вот она, стало быть, какая, — ухмыльнулся мой дядя, горделиво расправляя усы. — Был тут час назад местный батюшка. Так представляешь себе, на колени бухнулся, слезами умиления заливался! Говорит, редкость это чудесная, и цены ей нет, она, как мост духовный, землю Болгарскую с Россией на ладонях держит. Уже в Святейший синод написали, пусть из Петербурга охрану надёжную пришлют. А может, я и сам с Богоматерью Рильскою до столицы в коляске прокачусь, государя императора за табакерочку золотую эдаким подарком порадую. А что такого?

Вчера вечером, по отдельному указу Хозяйки, из Оборотного города был выпущен господин Чудасов. Сельский поэт здорово сдал в весе, напрочь растерял весь гонор, стал сильно заикаться и потеть не по делу. Его отправили домой, где, по слухам, его ждала некая «мамзель Фифи». Стало быть, долго не протянет, хромая рыжая ведьма выпьет последнюю кровь. Можно, конечно, напустить на неё Павлушечку, ему Митрофан очень понравился (даже не хочу знать чем), то есть, по идее, заступиться может, но стоит ли…

— Ну а ты-то сам чего третий день смурной ходишь? Я на тебя рапорт написал, к кресту Георгиевскому представил. Болтун ты, старшим хамишь, карьеру военную не сделаешь никогда, но в данном деле линию свою отстоял честно. Хочешь в отпуск до маменьки с сестрицами?

— Ладно, знаю, что тебе больше сердце утешит. — Дядя встал, подошёл ко мне и, крепко взяв за грудки, тихо сказал: — Письмецо тут ко мне утром на подоконник легло.