— Это повлияет на твою медицинскую степень?

Мой лоб морщится, сдержанный, почти застенчивый взгляд на ее лице создает небольшую волну беспокойства внутри меня.

— Моя степень, кроме того факта, что моя работа помогла ее финансировать, не имеет никакого отношения ни к твоему отцу, ни к кому-либо еще, если уж на то пошло. Я заслужил ее, и ее нельзя просто так забрать.

— Но… ты не практикуешь и на самом деле никогда даже не говоришь о том, чтобы стать врачом.

Слегка откинувшись назад, я обдумываю сказанное, сложив руки на коленях. Лишая себя последнего секрета, который у меня есть от нее, чувствуя, что открываю свое сердце и сую его ей в руки, молясь, чтобы она снова не ушла.

Но это также кажется необходимым, как и начало нашего существования.

— У меня…. Мизофония. Это психологическое отвращение к определенным звукам. Ты когда-нибудь слышала об этом?

— Большую часть времени я держу себя в узде, но в других случаях… это слишком. Иногда совершенно изнурительно, и я не могу сосредоточиться ни на чем, кроме звука или беспокойства, которое он мне доставляет. Даже после того, как он рассеется, я все еще оправляюсь от этого эпизода, и я просто… хочу работать дома, где могу регулировать раздражители, с которыми сталкиваюсь.

Не потому, что я пытаюсь избежать их, но если могу хоть как-то облегчить свою жизнь, то так и сделаю.

Кивнув, она пожимает плечами.

— В этом есть смысл.

— Мое решение уйти из медицины было принято отдельно от решения уйти из бизнеса Риччи. Я просто… помимо звуковых вещей, у меня нет той же страсти к профессии врача, как когда-то, и я начал подозревать, что пытаюсь воплотить фантазию ребенка, который всегда хотел помочь своей маме выздороветь.

Она жует зернышко граната и слушает, поджав губы.

— Что бы ты сказал, если бы я захотела вернуться в университет?

— Я бы сказал, что это здорово…

— Хочу научиться ремеслу. — Ее взгляд опускается на мою грудь, пробегает по пластырю, закрывающему неглубокую рану, которую она сделала прошлой ночью, затем возвращается обратно. — Я не хочу учить писать, я сама хочу писать.

Мое сердцебиение ускоряется, набухая до такой степени, что оно болезненно стучит по моим ребрам.

— Тогда я скажу, что не могу дождаться, когда у меня будет полная библиотека твоих книг.

Позже, после того, как она закончила есть, а я закончил свой «завтрак», выбираюсь из-под ее бедер и падаю на кровать рядом с ней, закидывая руку за голову, когда она кладет ее мне на грудь.

— Знаешь, что вернуло меня к тебе? — спрашивает она после уютного молчания, поднимая подбородок, чтобы посмотреть на меня.

— Это был гранатовый сироп в самолете. — Она ухмыляется, качая головой. — Один вкус, и я поняла… что этот сироп для меня. Слишком хорош, чтобы прожить без него остаток своей жизни.