Но, разумеется, она не поверила мне ни на грамм. А еще и выдала целую нравоучительную речь, объясняя мне, какая я глупая, наиглупейшая, глупее всех глупых  дура. Уничтожила и себя, и Сокольского, и вообще поступила как неразумный ребенок, поддавшись эмоциям и непонятным для них всех принципам. Даже заслужила сравнение своего поведения с поведением Эммы Константиновны, якобы решив все за Сокольского.

После этого рыдать захотелось в тысячи раз сильнее.

Но, несмотря на все это, дурость уже была совершена, и отступать я была не намерена. А чтобы Илья не нашел, уговорила Ксюшу уехать. Получив снова порцию лекций о том, что так нельзя и это плохо. Но все равно подруга ворчала-ворчала и паковала вещи, экстренно сматывая удочки. 

А дальше: забрать документы на работе, распрощавшись с фирмой, с которой уже сроднилась, отдать ключи соседке и сесть в первый же скорый поезд. Мысленно прощаясь с любым напоминанием о себе в моей жизни Ильи. 

Люблю. Люблю так сильно, что рассыпаюсь. С каждым днем все сильней и сильней. Буквально разваливаюсь на глазах. В зеркало по прошествии этих дней лучше вообще не смотреть. Глаза красные, опухшие и зареванные, лицо бледное, и остались от моей фигурки только кожа да кости. Ужасная картина. 

И иногда ночами, когда не спится, а это практически каждую ночь, думаю: ну и кому я сделала лучше? Отключила мобильный и не включаю, кому от этого стало легче? А потом начинаю думать, как воспринял мой уход Илья? Как он? Что с ним? Может, вообще я зря прячусь, и он уже и думать забыл о какой-то там Насте? И от таких мыслей становится только больнее.

Лучше вообще не думать. Только как? У меня совершенно точно не получается.

– Настя! – слышу приказ подруги с улицы, – живо поднимай свою пятую точку и тащи в беседку!

– Ксюша, внученька, что за выражения! – возмущенный вскрик бабы Римы.

Нравится мне это или нет, но приходится встать и, накинув поверх пижамы толстовку, выйти на улицу. А там… солнышко. Яркое и теплое, ласкает своими лучами кожу, согревая. Однако мне все равно холодно. Словно мороз поселился внутри меня и никогда не покидает, и что в плюс тридцать, что в плюс двадцать – он со мной. Он мое нормальное состояние. Теперь. И это не шутки. Меня морозит, колотит, и я никак не могу согреться! Ну, только если под двумя одеялами в ворохе подушек и теплой кофте. Что со мной происходит, не пойму. 

– Давай за стол, деточка, нужно поесть, – суетится баба Рима, гремя тарелками, а Ксю, грустно улыбнувшись, наблюдает за каждым моим ленивым движением. 

– Ну вот, ты выползла из своей пещеры, уже неплохо,  – подмигивает подруга, стараясь все эти дни подбодрить и поддержать, заткнуть мои страдания своим жизнелюбием.

– Спасибо, баб Рим. Ксю...