– Я ничем не заслужила такого отношения, и да, Эмма Константиновна, у меня есть гордость, – шиплю, до боли стискивая челюсти и сжимая ладошки в кулаки так, что ногти до крови впились в кожу. – Вы можете истерить и кричать, злиться и поливать меня гадостями сколько вашей душе угодно. Но однажды вам станет стыдно.

– За что это, интересно?!

– За то, что своими решениям, своими же руками вы разнесли жизнь своих детей! Как думаете, почему Инна не появляется у вас? Почему Илья постоянно работает?! Да потому что вы давите, – хватаюсь за горло, – своими правилами, принципами, указаниями, вы вздохнуть им не даете, считая, что поступаете правильно.

– Что ты себе позволяешь?!

– Ничего, – понижаю голос, еле продирая слова. – Просто хочу, чтобы вы задумались, Эмма Константиновна.

– Настя, – тянет руку Илья, но я отступаю.

– И удачи вам в вашей сытной и пустой жизни! – бросаю, морщась, и, разворачиваясь, выхожу, оставляя ее вариться в собственной желчи. Напрочь отключаю сердце, приказывая ему перестать болеть и биться так, словно сейчас разлетится на мелкие кусочки.

Глотаю рыдания и, чеканя шаг, несусь по коридору, стуча каблуками по мраморному полу. Отираю застилающие глаза слезы и проклинаю тот день, когда согласилась на вот это вот все. 

– Настя! – слышу за спиной голос Ильи, который выскочил за мной следом. – Настя, стой! Тормози! – цепляет меня за руку и разворачивает к себе, обхватывая ладонями мокрое от слез лицо. – Хватит, не реви, слышишь меня, – смахивает подушечками больших пальцев капли, застывшие на щеках. – Мы уедем отсюда. Сейчас же уедем, поняла? Дождись меня, и я тебя увезу… – тараторит торопливо, и я вижу, сколько боли в его глазах. 

Для него это удар. Тоже удар и, возможно, сильнее и больнее, чем для меня. Родители, люди, которые должны желать счастья своему ребенку, его не поддержали. Но стоит ли удивляться этому? Мы врали. С самого начала мы им врали и скрывали правду. 

– Ты поняла меня, Настя?! – шепчет Илья, покрывая торопливыми поцелуями мое лицо, пока у меня без остановки катятся слезы.

– Точно?! Настя, умоляю, не натвори глупостей! – морщится Сокольский, словно уже успел залезть мне в голову и узнать мой глупый план самопожертвования.

– Точно, – всхлипываю и обхватываю его ладони своими, – я жду-жду, ладно, – улыбаюсь сквозь слезы, беря себя в руки. Проводя ладошкой по щеке мужчины и целуя в любимые горячие губы. Последний раз. Вдыхаю,  силясь как можно крепче запомнить его запах, его парфюм, ощущение его рук на своих щеках. 

Отстраняюсь, понимая, что это конец. Совершенно точно конец.

– Жди. Я только поговорю с отцом мы, сразу уедем! Дождись меня, Настя! – повторяет раз за разом, словно чувствует, что что-то не так.

– Жду, – вру и глазом не моргнув. Безбожно и нагло вру.