Вместо ответа Феликс горестно застонал.

— Нет, так ты ничего не поймешь. Хорошо, я скажу тебе, что думаю.

— Это Платон убил Геру!

В комнате на какое-то мгновение повисло молчание. А затем Феликс заполнил его своими словами. Они сыпались из него, как горох из дырявого мешка. Каждое в отдельности несло какой-то смысл. Но увязываться вместе в головах девушек они никак не желали.

И когда Феликс закончил, Этна спросила:

— Ты говоришь, Платон убил Геру? Я ничего не понимаю. Но за что?

— Господи, Этна! Я же только что буквально разжевал тебе мотивы поведения Платона. Да ты что, его сама не знаешь?

— Помнишь, как он был привязан к отцу? Он единственный, кто его на самом деле понимал. Платон боготворил его.

— И что в этом ужасного? Зачем же убивать Геру?

— Ты что, не понимаешь? Он не мог допустить, чтобы Гера опозорил имя отца.

— О! — вырвалось у Этны. — А откуда Платон мог об этом узнать?

— Это я случайно сболтнул, что Гера связался с криминалом и теперь его ждет наказание.

— Да! Мне было так тяжело. Я представлял, как это будет для Геры ужасно. Суд, тюрьма, потом жизнь с клеймом осужденного за уголовное преступление. Но для Платона в этом был еще и свой подтекст.

— Он в первую очередь подумал, а вдруг начнут выяснять, кто взрастил, кто воспитал подобное чудовище? И дойдут до Юлиана Ивановича. А Платон не мог допустить, чтобы на память отца легло малейшее пятнышко. А не то что такой позор.

Этна ошеломленно молчала. Кажется, до нее стало доходить.

— Боже мой, — прошептала она, и ее большие глаза наполнились слезами. — Все верно. Это вполне в духе Платона. Подумать только, а я еще удивлялась, почему Платон в тот день такой добрый и приветливый с Герой. А сам словно натянутая струна. Теперь мне все ясно!

— Он убил его, чтобы пятно бесчестия не легло на всех нас.

— И главное, чтобы память отца никто не посмел оскорбить наветом, что тот плохой воспитатель.

И брат с сестрой, схватившись за руки, неожиданно обнялись. Кажется, им стало легче, когда они хотя бы отчасти сумели оправдать и понять поступок Платона. Чего нельзя было сказать ни про Инну, ни про Маришу.

— Разрази меня гром, если я понимаю, чем один сын мошенник хуже, чем другой сын, но уже убийца, — произнесла Инна.

— Мне кажется, Платон поступил в высшей степени эгоистично и жестоко.

— Ага. Мог бы и письмо с признанием напоследок оставить.

— Чтобы других людей за его преступление в милицию не тягали.

И уже хором подруги закончили:

— Юлиан Иванович его бы не одобрил.

Однако это не объясняло главного. Где сейчас Платон? И как теперь искать преступника и братоубийцу?

— Я займусь этим! — пообещал мужественный Феликс.

— Ты уже навалял дел, — пробурчала Мариша вполголоса. — Разведчик хренов.