Но с другой стороны – к чему, когда мы всё равно продаём наш альт? Сам инструмент мне тоже показался несколько поблёкшим, даже припылённым.

– Что он делал с альтом, этот твой студент, – возмущённо спросила я, – сушил на нём носки?

Вера внимательно оглядела инструмент.

– Да, надо бы почистить его прокопчённую тушку, – пробормотала она.

– Чем? – заволновалась я.

– А вот чем, – сказала она и плюнула на верхнюю деку! Потом достала носовой платок и принялась тщательно полировать им поверхность.

В этот период моя сестра время от времени не то чтобы вспоминала свои пророчества о моём грядущем богатстве, но её деятельная натура рвалась на коммерческий простор.

Тогда она звонила и требовала явки с альтом к знаменитой арке «Тали такуми» на улице Короля Георга. Почему-то всем потенциальным покупателям она назначала встречу именно в этом месте, именно под этой многозначительно библейской надписью: «Встань и иди». Я вставала, брала старый коричневый футляр с двумя поломанными и одной целой застёжками, в два ряда обвязывала его – чтоб не развалился по пути – резинкой от старых трусов моего мужа и послушно шла на встречу.

Вскоре я могла без запинки предсказать ритуал очередного сватовства и даже с высокой степенью точности передать диалоги.

– Это альт? – подозрительно вглядываясь в инструмент, спрашивала очередная мамаша-бабушка ученика, которому администрация музыкальной академии предложила со скрипки перейти на альт.

– Нет, это контрабас, – спокойно-презрительно отвечала моя недипломатичная сестрица. Тогда я торопливо вступала в диалог:

– Альт прекрасный, ручная работа, мастер Шуб, стоил ТАМ бешеных денег.

– ТАМ это не ЗДЕСЬ, – возражала потенциальная покупательница. – Мы должны посоветоваться с мастером.

Попрепиравшись, мы отдавали наш альт в чужие руки, и вот он уплывал в толпу в своём дешёвом дерматиновом футляре, перевязанном резинкой от трусов.

Как правило, недели через две покупатели проявлялись с убийственной новостью: во-первых, альт НЕ такой уж прекрасный. Не Генуя. И не Кремона. Во-вторых, у него существенный недостаток: он слишком велик. Непонятно – для кого его мастерили. Где взять такие длинные руки, чтобы играть на нём?

Я растерянно оглядывалась на сестру.

Она невозмутимо отвечала, что – да, это особенный инструмент для особенного исполнителя. И если ваш мальчик (девочка) не тянет пока на такой редкий альт, так и скажите, вместо того чтобы хаять замечательный инструмент.

– Слушай, – спросила я её однажды осторожно. – Ты же сама его выбирала. Ты не обратила внимания, что с ним как-то… что-то… особенное? И кто такой, в конце концов, этот мастер Шуб?

– А хрен его знает! – раздражённо сказала она.