Один-единственный раз видела его, пусть и сдержанные, но слёзы. Тогда, когда родилась Кариша. Тогда я поняла, что такое безусловная отцовская любовь. Увидела это в нём. Крепкая, необъятных объёмов, любовь отца к своей крошке дочери.

Сейчас же этот взгляд был направлен на меня. И я не знала, как реагировать. Неужели его до сих пор ломает так же сильно как и меня? И разница в том, что он даёт этому выход, говорит. А я трусливо отмалчиваюсь. И не по тому, что научилась с этим жить, а потому что страшно. Страшно дать ему надежду на что-то. Страшно подпустить. Страшно разбиться вдребезги.

Страшно не устоять.

— Тебе мало меня. Я всегда считала, что у нас всё хорошо, что я для тебя, если не центр вселенной, но точно что-то значимое настолько, чтоб не предать. Уверена в тебе была. Мысли не допускала о ком-то третьем в наших отношениях. А теперь, я не знаю, что должно произойти, чтоб я смогла вернуться к этому убеждению. — как же сложно говорить. В горле першит, глаза щиплет, язык деревенеет.

— Мне никогда не было тебя мало. Зато чертовски сильно не хватает сейчас. Если бы был какой-то универсальный рецепт, и можно было вернуть тебя, клянусь, я бы душу дьяволу продал, землю зубами грыз, но использовал его.

А сейчас я могу только просить, умолять, дать мне шанс. Шанс доказывать тебе изо дня в день, что никто, кроме тебя на хрен не всрался. Только ты. Ты одна. Я оступился, я знаю. Предал, растоптал, разрушил. Но едва попав в эту грязь, чудом не захлебнулся. Но теперь и дальше захлёбываюсь ежеминутно, думая о том, что всё «наше» расхерачил. Своими, блядь, руками.

Я, уже не сдерживаясь, всхлипывала и негромко шмыгала носом.

— Зачем, Никит? Зачем ты мучаешь? — только сейчас поняла, что большими пальцами, он стирает дорожки слёз с моих щёк.

— Потому что люблю. Я чёртов грёбанный эгоист. Но не получается у меня без тебя. И не получится. Варя, прости меня. Прости за всё дерьмо, что вывалил на тебя. — дёрнув меня к себе, крепко прижал к груди. — Как же я тебя люблю. Пиздец, как же сильно люблю.

Я стояла прижавшись к нему и изо всех сил сдерживала рыдания. Так и не осмелившись обнять в ответ. Руки свисали вдоль тела. Никита продолжал говорить, пару раз, негромко шмыгнув носом. Согревал макушку своим дыханием. Гулкие удары его сердца врезались в меня.

А мне хотелось зажмуриться и провалиться сквозь землю. Из-за того, что позволяю обнимать себя и из-за того, что не могу оттолкнуть. Хотя мозгом понимаю, что нужно. Но пытаюсь вдоволь насытиться безобидным контактом, за всё то время вдали. Какая же я глупая дура.

Люблю. И ненавижу за то, что он сделал с нами и за то, что выворачивает душу наизнанку сейчас.

Набравшись сил и собрав всю волю в кулак, всё же выбралась из крепкого кольца его рук.

— Мне пора, Никит. — проговорила, не глядя ему в лицо.