Его вечно красное, исхлестанное вечными морскими ветрами лицо, еще больше расплылось в улыбке, когда я спросил:

— Расскажи о причинах для радости, Мичман? Ты один по приходу в порт проставляешься или мы оба? Мне тоже готовиться?

Он снял с меня шлем.

Теперь я мог вертеть головой и оглядеться. За спиной на палубе стоял капитан, старпом и матросы.

Капитан кого-то до боли напоминал. На душе ощущалось спокойствие.

В меру волнующееся бескрайнее море в отливало стылой чернотой. Такая бывает только на северах. По ночам такая чернота моря сливалась с таким же черной поверхностью воды.

И лишь кучерявые белые буруны на гребнях волн, будто вживленнык в чернильную стеклянную гладь моря,растворялись безшумной пеной.

— Качать его! — услышал я голос старпома, который эхом повторился в голосах матрсов. Я еще раз внимательно посмотрел в ту сторону, где стояли матросы. Капитан цепким взглядом наблюдал за тем как мне помогают снять лапти. Его глаза напоминали строгий взор отца.

Ко мне подбегали со всех сторон. Кто-то прикоснулся к моему плечу…

— Молодой человек просыпайтесь. Прибываем через тридцать минут.

Через десять я закрою туалет. Поторопитесь, если собираетесь умыться.

Я раскрыл глаза и понял, что нахожусь в поезде.

Сидение, где должна была быть расстелена постель соседа пустовала.

Он сошел раньше и не стал меня будить. На столе стоял стакан чая в металлическом подстаканнике с тонкой вязью. По поднимающемуся пару я определил, что чай был горячим.

— За чай платить не нужно, ваш сосед оплатил.

Сидение, где должна была быть расстелена постель соседа пустовала.

Он сошел раньше и не стал меня будить. На столе стоял стакан чая в металлическом подстаканнике с тонкой вязью.

По поднимающемуся пару я определил, что чай был горячим.

— За чай платить не нужно, ваш сосед оплатил.

Проводница буднично собирала постель по вагону.

Я ушел умываться, когда я вернулся в немноголюдном вагоне разыгралась следующая картина. Над женщиной столпились пассажиры и две проводницы.

— Вытащили, не успокаивайте меня. Вот когда ночью сходил тот усатый он и вытащил.

Насколько я понял, у женщины вытащили кошелек. Странно. Как мне показалось из усатых во всем вагоне ехал только мой сошедший ранее сосед.

— Женщина, та вы поищите ещё.

— Да я всё уже обыскала.

Она указала на распахнутую молнию своей дорожной сумки, нету нигде.

— Ой! Ой плохо мне…— она приложилу руку своей груди и погладила себя.

В памяти всплыл наш отсек. Беспокойство охватило меня, я вспомнил, что с утра шнурки моего рюкзака тоже были развязаны а горловина приоткрыта, хотя мне казалось, что я его завязывал перед сном. Фотоаппарат и пленки!

Устремившись к своему месту я подскочил к своему сидению на котором лежал рюкзак.