Даже сейчас страж не мог вынести моего присутствия, его недовольство кололи мне кожу спины.

— Если бы не ты он был бы цел, — не сдержался от высказывания. — Он кинулся защитить тебя и поплатился.

И это заявление, грузом собралось в груди, потянуло ко дну. Мне было неприятно это признавать и больно, я не желала Донату зла. Кому угодно в этом проклятом мире, только не ему, а в итоге он же и пострадал.

— Оставь ее, — раздался вдруг послабевший голос Доната.

Страж разомкнул отяжелевшие веки, которые заливал проступивший пот. Глаза Доната замутненные остановились на Шеде. Ноздри того дрогнули, а Донат вновь закрыл глаза проваливаясь в забытые, дыша тяжело и надсадно. Я убрала налипшие пряди с его лба, отерев смоченным в стылой воде лоскутом его лицо, смочив губы талой водой.

— Тебе пора возвращаться, — заявил Шед, прогоняя меня.

Я зло глянула на него.

— Ему нужен уход и присмотр всю ночь.

— Не переживай, это уже не твое дело, — ответил чуть резче он, едва не грубо.

Я изначально встала в его горле костью. Уходить совсем не хотелось до злых слез, но мне никто не позволит здесь остаться и лучше смериться с тем и подчиниться, не разрывать же себя на части — силы мне еще понадобятся. Ведь меня ждет исгар. Я сам предложила ему вознаграждение. Ему мое согласие и не нужно было, но видимо ван Ремарт решил поиграть. Решил посмотреть, как я стану себя отдавать ему… Добровольно. Ну и пусть подавиться!

Я с горечью глянула на Доната, и принялась через силу собирать свои вещи. Уходить не хотелось совсем, но я ощущала, как он ждет моего возвращение. Дрожь скользнула по спине, холодным снегом, когда я вспомнила глаза Маара — непроницаемо-черные, вязкие как смола, в которых я утопала задыхаясь. Сила, исходящая от него, овивала путами мое тело каждый раз, когда он приближался ко мне. Бороться, противостоять ей мне с каждым разом становилось не под силу. В горле встал ком, в глазах потемнело от одного представления того, что мне предстоит пережить по возвращении.

Лучше не мучить себя излишними терзаниями, а его не дразнить ожиданием и поторопиться.

Я склонилась над Донатом, прошептав в самое ухо в надежде что страж услышит меня.

— Все будет хорошо, ты оправишься.

Больше немедля поднялась на ослабшие вдруг ноги, всецело осознавая всю гнусность своего положения. Рабского. Омерзение взяло к самой себе вместе с приступом ненависти.

Шед проводил меня до выхода пристальным взглядом, я чувствовала, как страж едва ли не плюнул в мою сторону.

Морозная ночь окутала меня с другой стороны шатра. Буря еще не утихала, бушевало как море, над откосами скал, между которыми укрылся отряд, завывая сквозняками средь голых камней. Жуткое место, но каково бы оно не было — это мой дом.