Он чувствовал сухость и саднящую боль, но все еще никак не мог достичь желанного пика. Стоило горячей волне ударить испод низу, как она тут же отступала, бросая его в ярость и жар. А когда эта потаскуха осмелилась пялиться на него, его накрыла пелена, а в голове зашумело. Он накрыл ее лицо ладонью, вдавливая пальцы, закрыл глаза сам, продолжая безудержно долбиться в нее, разрывая изнутри.

— Мениэр… мне больно, — проскулила ока, вскрикивая.

Ладонь скользила по ее щеке от проступившей влаги. Удар, еще один удар, и Маар резко вышел, когда она сдавила его член внутри себя, кончил на ее бедро.

Зрение начало возвращаться к нему, восстанавливался слух, а вместе с ним обожгла слепая ярость, такая жгучая, острая, раздирающая в клочья, словно в открытую рану насыпали соли. Невыносимо. Проклятие! Он отстранился, с омерзением наблюдая, как белые струйки текут по бедру продавщицы к колену. Она всхлипнула, но не двигалась. Маар заправил одежду, подобрал зеркало, спешно покинул лавку.

Я очнулась от какого-то странного треска, и сразу же густой терпкий запах трав забился, казалось, в самую глотку, оседая вязкой горечью на языке.

Медленно вырываясь из пут полудремы, я не могла ничего сообразить толком: где я и что со мной? И лучше бы я не просыпалась. Я жива. Слезы отчаяния проступили на глазах, их не хотелось открывать. Чувства острого разочарования осколками вонзились прямо в сердце. Я не свалилась замертво с седла, и мне придется возвращаться в этот ад.

Я задрожала, ломящая боль прокатилось по телу горячей волной с головы до пят. Саднило и жгло лодыжку от удара хлыста, и это липкое противное чувство грязи внутри и снаружи меня задушило, заковало мое тело в панцирь льда, я мгновенно потеряла чувствительность.

Хотелось немедленно отмыться, отскоблить с кожей все следы, оставленные им. Как я могла остаться в живых после такого?! Он — чудовище, демон, не человек, он не знает жалости, у него нет сердца, мне не на что надеяться. Я в ловушке, словно птица, угодившая в силки, и мне теперь с обломанными крыльями не улететь. Немое отчаяние, граничащее с болью, раскололось в груди с оглушительным треском. Он сломает меня до конца. Теперь я его игрушка, его вещь. Он будет терзать меня и мучить, пока я ему не надоем. Мне не стоит надеяться, что исгар пощадит — это невозможно.

Задышав часто и обрывисто, я сдержалась, чтобы не простонать, не зарыдать в голос, осознавая в полной мере, на что я обречена.

Все же разлепила веки и тут же зажмурилась от яркого света — уже утро, горел очаг где-то рядом, трещали в нем поленья. Я лежала в чьей-то чужой постели, пропитанной влагой моего собственного тела, все здесь было мне незнакомым.