Для чего? Зачем она меня спасла? Чтобы отдать на съедение волку? Вся прошлая жизнь как сон, как морок, и я в нем как игрушка, механическая, почти безжизненная — жить и не помнить, не знать, кто я есть на самом деле, что где-то осталась запечатанная прахом времени моя жизнь, мое тело, закованное и развивающееся в скалах. Все это на грани…

Мать я не помню. О ней много рассказывала сестра. Асс'aру не жила с нами, в последние годы, перед болезнью отца, все чаще уходила в горы — природа ее тянула к истокам, она стремилась к большему, чем тратить время на обычную жизнь замужней женщины, ее дорога вела в храмы, коих раньше было множество.

Однажды, бросив все, она ушла и так и не вернулась. Только теперь я понимаю, что отец умер вовсе не из-за простуды, а от тоски. Асс'aру так и не смогла прижиться среди людей, проникнуться к мужу, к детям. Покинула нас. А он ждал ее изо дня в день, ждал, что она вернется, пока надежда эта не потухла, осыпавшись пеплом сгоревшего дотла сердца.

Серые, горящие далеким отблеском глаза, полные тоски — все, что я помню о нем.

Воспоминания прорезали сердце одно за другим. Я начала сильно отставать, едва держась в седле. Голова стала стремительно тяжелеть, как и тело. Не успела очнуться, как забрезжил розовыми всполохами над лесом рассвет, такой холодный и ослепительно красивый, он нежно красил макушки сосен искрящимся багрянцем. Только мне было не до того. Маар не собирался меня щадить и делать привалы. Местность не менялась: дремучий частокол смешивался со скалистыми нагорьями, и вновь сплошной лес.

Я ежилась, косясь в стылую пугающую глубину, дышащую угрозой. Несколько раз во мне вспыхивало желание рвануть в заросли, но оно так же быстро остывало — инстинкт самосохранения во мне пока еще преобладал. После всего того, что я успела за эту ночь пережить, если и бежать, то не в руки холодной смерти — нет, не так глупо!

Еще через несколько миль остатки сил начали стремительно покидать меня. От ночной безостановочной скачки верхом болело все, каждая косточка, каждая мышца и клеточка кожи, ко всему меня начало трясти, как в лихорадке.

В груди будто сгущался воздух, давил на ребра и горел, пальцы едва сжимали поводья, а перед глазами все сливалось и плыло белым тягучим маревом. Едва кобыла подо мной наскакивала на кочку или выемку, это тотчас отражалось в моем теле простреливающий с пят до затылка болью. Кажется, уже совсем рассвело, когда я, измотанная до смерти, повалилась на холку лошади, едва не рухнув с седла в снег — сильные руки успели меня перехватить.