– Про завод ничего не скажу, откровенно говоря, понятия не имею, откуда она взялась. Он мне так рассказывал – идет после очередного допроса сам не свой, мысли разные о самоубийстве в голове. Хоть и наивный он был человек, жизни не знал, но следователь, даже и не скрывал, что взятку ждет, чтобы дело закрыть. А откуда у нас деньги?

И тут останавливает его женщина – немолодая, по виду приличная. Слово за слово, разговорились тут же, на лавочке в скверике. Валерия эта полностью в курсе его дела оказалась. И сказала, что может все уладить. Ну, Алешка поначалу грубо с ней разговаривал – дескать, были бы деньги, сам бы все уладил.

А так ему с ней расплачиваться нечем. Валерия тут усмехнулась – не все, говорит, деньгами меряется, мне, говорит, другая услуга от тебя требуется. Если согласишься – завтра же твое дело закроют. И никаких претензий к тебе милиция иметь не будет. И рассказала ему коротко, что требуется. – При этих словах мать взглянула на меня с застарелой неприязнью, затем поднялась и налила себе воды из пластиковой бутылки, не предложив мне.

– Ну, прибежал он домой, рассказал мне все, – с тяжким вздохом продолжала мать, – стали мы думать, а выбора-то нету.

– Да чего же она от вас хотела-то? – не выдержала я, хотя уже примерно знала ответ.

– Хотела, чтобы мы девочку, племянницу ее, взяли себе в дочки! – рявкнула мать. – Чтобы никому не говорили, что ты – чужая, приблудная, чтобы фамилию свою дали и воспитывали тебя до совершеннолетия. А там уж как получится.

– Вот оно что… – До меня медленно доходило очевидное.

В голове всплывали картины детства. Вот мать орет на меня из-за двойки по русскому, называет отродьем и предрекает, что я кончу на помойке, как… в это время появляется отец со своей всегдашней присказкой «Таня…» – и мать умолкает.

Вот мать бьет меня по лицу, когда я возвращаюсь с вечеринки одноклассников на час позже веленого, а когда я не выдерживаю и называю ее фашисткой, она в ярости режет ножницами мое новое и единственное выходное платье.

Вот она безжалостно насмехается над моей фигурой и лицом, после того как я сдуру рассказала ей, что увлеклась одним мальчиком в театральном кружке. Здорово поплясала она тогда на моих косточках, и это в четырнадцать лет, когда и так-то жизнь не мила!

Все детство я не раз задавала себе вопрос, за что она меня так не любит.

Теперь многое стало ясно. Но не все.

– Валерия Львовна объяснила, зачем ей все это нужно? – глухо спросила я. – Она что-нибудь говорила о моих родителях? О моих настоящих родителях?

– Сказала, что они погибли в автокатастрофе, – буркнула мать, – а ты тоже была с ними, но выжила, только память потеряла.

– Потеряла память? – Я даже привстала со стула.

Ну да, я помню себя с семилетнего возраста, мы как раз переехали в новую квартиру.