Я пролистала альбом до самого конца, не нашла больше ни одной фотографии, закрыла его и положила обратно в ящик.

Что же это значит? Откуда здесь, в этой старой квартире, где я не бывала ни разу в жизни, мои фотографии? Кто была хозяйка этой квартиры, кто была эта женщина, если она так внимательно, так пристально и упорно наблюдала за моей жизнью? Причем не только до восьми лет, но и потом. И отчего все поздние фотографии вырваны из альбома? И почему, черт возьми, я никогда не слышала о существовании этой Валерии Львовны Вальдшнеп?

И тут мой взгляд снова вернулся к шкатулке в пышных темно-красных розах.

Мне по-прежнему было страшновато коснуться ее, словно она скрывала какую-то тайну. Еще более значительную, чем та, которую я нашла под крышкой фотоальбома.

Ну что это, в самом деле!

Зачем прятать голову в песок, как страус? Зачем делать из мухи слона? Что уж такого страшного может прятаться под крышкой этой простенькой деревянной шкатулки?

Я решительно взяла шкатулку, поставила ее на крышку комода и открыла…

Комнату наполнила негромкая музыка.

Это была музыкальная шкатулка.

Иногда в таких шкатулках прячутся механические балеринки, которые начинают кружиться, крутить фуэте, стоит привести в движение механизм, открыв шкатулку.

Но в этой шкатулке вместо крошечной балерины прятался игрушечный клоун, крошечный человечек в яркой красно-желтой одежде с грубо размалеванным лицом. Он кружился под музыку Боккерини, исполнял что-то вроде фуэте, подражая своим механическим сестрам, игрушечным балеринкам из других музыкальных шкатулок, – но в его движениях была насмешка, издевательство, грубая пародия. Каждое движение отдаленно напоминало балетное па – но в нем было грубое преувеличение, издевка, жестокая насмешка.

Крышка шкатулки изнутри была зеркальной, она состояла из четырех хитро составленных частей, и танцующий клоун многократно отражался в этих четырех зеркалах. Отражения казались еще более издевательскими, и в какой-то момент мне померещилось, что одно из отражений клоуна бросило на меня пристальный, изучающий взгляд.

Я вгляделась в размалеванное лицо клоуна – и по спине пробежали мурашки: красная краска, которой был грубо намазан его рот, показалась мне незасохшей кровью…

Но не это было самым страшным.

Самым страшным было то, что я начала смутно вспоминать этого клоуна и его пародийный танец.

Когда и где я его могла видеть?

Кажется, это был сон…

Я была тогда еще совсем маленькой, может быть, мне было шесть или семь лет. Хотя что это, гораздо меньше – четыре или даже три. Не помню, где мы тогда жили. Но этот сон я теперь вспомнила удивительно отчетливо и ярко.

Красно-желтый клоун танцует передо мной, кружится на одной ноге, выделывая руками странные гипнотические жесты.